Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

Обойдя секретаря, который даже не успел и слова сказать, мы оказались в просторном кабинете, обставленном с тяжёлой роскошью. Темные дубовые панели на стенах, массивный письменный стол, кожаные кресла — все здесь дышало солидностью и властью.

Александр Сальваторе расположился за массивным письменным столом, полностью поглощённый заполнением каких-то документов. Его кисть, с длинными, худощавыми пальцами, ловко орудовала пером, выписывая строки с удивительной быстротой и точностью. На бумаге не было видно ни единой кляксы, ни малейшей помарки. С моего места я мог разглядеть его ровный, почти каллиграфический почерк, слегка наклонённый вправо. При этом он умудрялся второй рукой перелистывать толстый бригадирский журнал, бегло прочитывая записи, словно фотографируя их взглядом

Он, безусловно, знал о моём присутствии. Я чувствовал это всем своим существом. В кабинете повисла тяжёлая, наэлектризованная тишина. Сальваторе не спешил поднимать взгляд, словно не замечая меня. Перо в его руке продолжало скользить по бумаге, выводя ровные, чёткие строки. Он методично перелистывал страницы журнала, шелест бумаги казался в этой тишине оглушительным. Я стоял перед ним, чувствуя, как каждая секунда растягивается в бесконечность. Меня охватило странное ощущение, будто я нахожусь на сцене перед невидимой публикой, а Сальваторе — режиссёр, который намеренно выдерживает паузу, нагнетая атмосферу ожидания. Я был уверен, что он играет со мной, испытывает моё терпение, заставляя нервничать. Эта молчаливая дуэль воли казалась мне нескончаемой, а скрытое напряжение, висевшее в воздухе, становилось почти физически ощутимым. В конце концов, не в силах больше выносить эту мучительную паузу, я решил заговорить первым.

— Здравствуйте, господин Сальваторе, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, несмотря на внутреннее волнение. — Прошу прощения за мою наглость. Я не предупредил о своём визите и… вторгся в ваш кабинет без доклада. Я искренне благодарен вам за то, что вы… не выдали меня тогда… в Лейпциге. Можно сказать, я ваш должник. Но, если вы позволите, я залезу в яму долгов ещё глубже и… попрошу вас об одной маленькой услуге.

Только после этих слов Александр Сальваторе медленно поднял голову и устремил на меня свой строгий, проницательный взгляд. Его глаза, цвета холодной морской волны, смотрели внимательно и оценивающе, словно рентгеном просвечивая меня насквозь. Я понял, что он не узнал меня по голосу. В нашу последнюю встречу, в Лейпциге, мой голос был ещё совсем мальчишеским, тонким и писклявым. Теперь же он звучал иначе, ниже и твёрже. На лице Сальваторе мелькнуло тень недоумения, он пристально всмотрелся в меня, словно пытаясь вспомнить, где мы могли видеться. Наконец, распознав меня, он с лёгким кивком снова опустил взгляд на документы.

— Вы знаете о моей… скажем так, нелегальной деятельности, — продолжил я, — поэтому вас вряд ли удивит мой круг общения. У меня есть одна знакомая… женщина. Вдова. Трое детей на ее плечах, один из них тяжело болен. Все знакомые работодатели уже выгнали ее за то, что она вынуждена пропускать работу из-за ребёнка. У неё теперь нехорошие рекомендации. Я обещал ей, что присмотрю за ее сыном, если она найдёт новое место. Не могли бы вы взять ее к себе на фабрику? Она ответственная и трудолюбивая, руки золотые. Она будет полезна вашей бригаде. Ее фамилия Ланге. Марлен Ланге.

— А что с ее сыном? — Александр Сальваторе, наконец, оторвался от документации и посмотрел на меня внимательным взглядом.

— Чахотка, — ответил я коротко.

Сальваторе молча открыл толстый блокнот в кожаном переплёте, что-то написал в нем, затем вырвал листок и протянул мне. На листке был написан адрес. Взяв чистый лист бумаги, он принялся писать письмо, изредка бросая на меня прищуренный взгляд.

— Как зовут мальчика? — спросил он, не переставая писать.

— Рой Ланге, — ответил я.

Нагрев кусок сургуча над пламенем небольшой спиртовки, Александр сложил письмо в конверт, капнул на него расплавленным сургучом и прижал свою персональную печать.

— Я дал тебе адрес врача. Его зовут доктор Ландау. — Сальваторе протянул мне запечатанный конверт. — Если сможешь привезти мальчика к нему, привози. Если нет — сходи сам, дай ему это письмо и… — он достал из ящика стола несколько монет и добавил их к тем, что лежали на столе, — … и эти деньги. Письмо не вскрывай, а то даже читать не станет. Скажи, что от меня. Если мальчика нельзя транспортировать, пусть врач сам придёт. Тогда заодно пусть посмотрит и остальных детей.

Я почувствовал, как горло сжалось и сковало комом. Мне хотелось достойно поблагодарить Сальваторе за его щедрость и участие, но слова застряли где-то внутри. Я лишь молча кивнул, сжимая в руке конверт, словно бесценную реликвию.

— И ещё… — добавил Сальваторе, внимательно глядя мне в глаза. — Если он начнёт просить больше денег… скажи, что я… что Сальваторе просил передать, что он и так ему должен. Понял?

Я снова кивнул, не в силах произнести ни слова. В голове проносился вихрь мыслей и чувств — благодарность, надежда, и в то же время тревога за Роя и его семью.

Возвращаясь домой, я снова и снова прокручивал в голове разговор с Александром Сальваторе. Его неожиданная помощь, его участие к судьбе совершенно незнакомых ему людей… Это было так непохоже на тот образ жестокого, беспринципного дельца, который рисовала Клэр. Я вспоминал ее слова, полные предубеждения и презрения, с какими она говорила о Надин и всех, кто был с ней связан. «Хищники, кровопийцы, наживающиеся на чужом горе…» — эти и подобные эпитеты сыпались из ее уст, словно из рога изобилия. И только сейчас, столкнувшись с проявлением гуманности со стороны человека из этого «гнезда разбойников», я понял, что материнские оценки были продиктованы не столько праведным гневом, сколько банальной завистью. Завистью к их богатству, к их власти, к их положению в обществе. Эта мысль была неприятной, но от неё нельзя было отмахнуться. Она занозой сидела в моём сознании, заставляя переосмыслить многие вещи.

Запись 19

Сегодня мне выпало непростое поручение - доставить письмо доктору Ландау. Раньше я никогда не бывал в этой части города, да и самого доктора никогда прежде не видел. Знал о нем лишь по рассказам, которые, признаться, не внушали особого доверия. Говорили, что он гений, но гений со странностями, нелюдимый,