Человек государев - Александр Горбов

Глава 22

Отмычка

Старшим у нас в семье был Илья, за ним шла сестра Анна. За Анной — я, а за мной две младшие сестры, Лиза и Оленька. Росли мы все вместе, и с девчачьими слезами я был знаком не понаслышке. Твёрдо знал, что утешать Аглаю сейчас бессмысленно, нужно подождать, пока сама успокоится и всё расскажет. А для этого отвести куда-нибудь в укромное место, не торчать же посреди дома у всех на виду.

— Идём.

Я приобнял Аглаю за плечи и повёл по лестнице наверх, к себе в комнату. Она шла, как слепая, спотыкаясь на ступеньках, и рыдала всё горше.

«Крепко принакрыло», — прокомментировал Захребетник.

Он пытался говорить в своей обычной насмешливой манере, но я почувствовал, что растерян. Ну, ещё бы. Плачущих женщин успокаивать — это тебе не морды бить.

«Помолчи, — мысленно одёрнул я. — Вот сейчас вообще не лезь».

Захребетник, как ни странно, послушался. В своей комнате я усадил Аглаю в кресло, налил в стакан воды. Поставил стакан на стол рядом с девушкой и отошёл к подоконнику. Прислонился к нему спиной.

Долго ждать не пришлось. Когда слёзы у Аглаи закончились, хлынули слова. Такой же полноводной рекой, как перед тем рыдания. Я слушал и мрачнел всё больше.

Мой сосед Куропаткин поселился в доме Дюдюкиной три месяца назад. Довольно быстро разобрался, что Аглая — нанятая прислуга, роднёй Дюдюкиным не приходится, а у самой Аглаи из родственников — только старая мать. Ни отца, ни брата, ни жениха, заступаться некому. А местом девушка дорожит. Когда Куропаткин это понял, Аглае проходу не стало. Он подкарауливал её в коридорах, на чёрной лестнице, изобретал предлоги, чтобы Дюдюкина отправила горничную к нему в комнату.

До недавнего времени Куропаткин держался в рамках приличий. Виться вокруг Аглаи — вился, мерзкие намёки делал, но руки не распускал. И вдруг как с цепи сорвался. Поймал Аглаю в коридоре, прижал к стене и начал требовать…

Аглая смешалась и опустила голову.

— Погоди, — вспомнил я. — Это неделю назад было?

— Ну да. — Аглая снова всхлипнула. — Я сперва не поняла, с чего это он. Смирный же был! Хоть и противный. Подумала, может, на солнце перегрелся али желчь в голову ударила. А потом сообразила.

— Что?

Аглая отвела глаза.

— Куропаткин тогда увидел, как я из вашей комнаты выходила. Это поутру было, помните? Мы с вами чай пили.

Ну, ещё бы. Я вспомнил, как Захребетник заставил меня выглянуть в коридор. И мерзкий голос Куропаткина как будто заново услышал. И что стоило, спрашивается, ещё тогда морду ему набить?

«Во-от, — поддержал мои мысли Захребетник. — Наконец начинаешь понимать! Мерзавцев надо учить сразу, не отходя от кассы! Рассчитывать на то, что мерзавец сам собой перестанет быть мерзавцем, — это как надеяться, что зимой снег не пойдёт».

«Да погоди ты», — мысленно отмахнулся я.

Вслух сказал Аглае:

— Помню. И что?

— Ну, что… Куропаткин за всеми шпионит да подглядывает, а судить по себе привык. Увидал, что я от вас выхожу ни свет ни заря, вот и подумал дурное. Решил, будто… — Аглая покраснела и не договорила.

— Ясно, — процедил я. — Так. И что же дальше?

— Ну… Я к нему не пошла, конечно. А он на другой день снова меня подкараулил и говорит: «Вот ты, значит, как? Не хочешь по-хорошему? К этому мальчишке со всех ног бежишь, а от меня нос воротишь? Ну, берегись! Узнаешь ещё Куропаткина! Со свету тебя сживу». И аж зубами заскрежетал со злости. Я напугалась, не знала, чего и ждать, но он после этого притих. Мимо меня ходил несколько дней так, будто вовсе не замечает. Я до того обрадовалась — передать не могу! Думаю, ну слава тебе господи, забыл обо мне! А нынче утром хозяйка к себе позвала и говорит: «У господина Куропаткина пропали золотые запонки, наследство его покойного папеньки. Ты не видела?» И смотрит строго.

— Та-ак, — протянул я. — А ты их видела, эти запонки?

— Видела, ещё вчера. Я убираться приходила, а они на столе лежали. Куропаткин сказал, что специально достал из шкатулки. Приготовил заранее, чтобы нынче после ярмарки к сослуживцу в гости идти. Это, говорит, всё, что у меня осталось от безвременно почившего папаши! Слезливым таким голосом. А сам на меня смотрит, и глаза злые-презлые. Ну, я Агриппине Аркадьевне рассказала всё как было. Что в комнату заходила, запонки на столе видела. Прибралась, ушла и дверь заперла. «И больше ты их не видела?» — это хозяйка спрашивает. Я говорю: «Нет». А Куропаткин этим своим противным голосом: «Как же так? Ведь ключ от комнаты есть только у меня и у этого прелестного создания! Или, быть может, ты кому-то отдавала ключ?» Я говорю: «Нет, конечно, кому же я отдам?», а сама аж похолодела. Понимать начала, к чему он клонит. И Агриппина Аркадьевна, видать, поняла. Нахмурилась и говорит: «Глаша служит у нас не первый год, господин Куропаткин, за её честность я могу поручиться. Она порядочная девушка, ни в чём дурном замечена не была. Вы хорошо ли искали? Может, запонки закатились куда?» Куропаткин вскочил и говорит: «Пожалуйте в мою комнату, поищем вместе!» А сам на меня глядит.

— Не нашли? — хмуро спросил я.

— Нет. Хотя всё в комнате перевернули. Коробочка от запонок есть, шкатулка, в которой коробочка лежала, есть, а самих запонок нету. Куропаткин и говорит: «Воры пробраться не могли. Внизу входная дверь всегда заперта, чёрный ход тоже. И на окне запоры целы. Да и не влезешь в это окно, по крыше-то — как пройти?» Говорит вроде бы печально, а я вижу: глазюки так и сверкают! Агриппина Аркадьевна говорит: «Верно. Воры не могли пробраться». Куропаткин: «Вот! Но и запонок, сами видите, нету. Придётся полицию вызывать». Агриппина Аркадьевна губы поджала — мыслимое ли дело, полиция, это ж позору не оберёшься, — а Куропаткин продолжает: «Только я вам сразу, наперёд сказать могу, как дознаватели действовать будут. Первым делом спросят, у кого ключи были. Узнают, что у меня и у горничной, и пойдут её комнату обыскивать», — и пальцем в меня тычет. Агриппина Аркадьевна говорит: «Да пусть их обыскивают, им за это жалованье платят. Глаша ни за что не взяла бы чужого».

— А Куропаткин — что?

— А он аж растёкся весь