Том 8. Труженики моря - Виктор Гюго

— Приятно послушать рассуждение француза.

Малоэнец, поблагодарив его поклоном, сказал:

— Дикари — это три утеса.

— А Монахи — два.

— А Селезень — один.

— Понятно. Раз селезень — значит, один.

— Ничего не значит. Вот Сюарда одна, а в ней четыре утеса.

— Что вы, собственно, называете Сюардой? — спросил гернсеец.

— Сюардой мы называем то, что вы называете Шуасом.

— Нелегко пробираться между Шуасом и Селезнем.

— Да, только птицам удается.

— И еще рыбам.

— Не очень-то. В бурю их бьет о скалы.

— А в Менкье есть отмель?

— Вокруг Домов.

— Восьми скал, которые виднеются с Джерсея?

— Вернее, с Азетского побережья, да только не восемь, а семь.

— В отлив по Менкье можно даже прогуляться.

— Конечно, ведь там встречаются мели.

— А Дируйль?

— Ну, Дируйль ничуть не похож на Менкье.

— Я хочу сказать, что там тоже опасно.

— Со стороны Гранвиля.

— А вы, жители Сен-Мало, видать, так же, как и мы, любите плавать по здешним водам.

— Совершенно верно, — ответил малоэнец, — но только с той разницей, что у нас говорят: «Мы привыкли», а у вас: «Мы любим».

— Вы — отличные моряки.

— Я-то торгую скотом.

— Забыл, как звали знаменитого моряка из Сен-Мало?

— Сюркуф.[141]

— А другого?

— Дюге-Труэн.

Тут в разговор вмешался коммивояжер из Парижа:

— Дюге-Труэн? Тот, которого поймали англичане? Вот был храбрец и любезник! Он пленил одну молоденькую англичанку, и она вызволила его из тюрьмы.

В этот миг раздался громовой голос:

— Да ты пьян!

IV

Глава, в которой обнаруживаются все качества капитана Клюбена

Пассажиры обернулись.

Оказалось, капитан кричал на рулевого.

Сьер Клюбен никому не говорил «ты». И раз Клюбен набросился на рулевого Тангруйля, значит — он был вне себя от ярости или же притворялся разъяренным.

Своевременная вспышка гнева слагает ответственность, а иной раз и переносит ее на другого.

Клюбен, стоя на капитанском мостике между двумя кожухами, пристально смотрел на Тангруйля. Он повторил сквозь зубы: «Пьяница!» Рулевой из благородных понурил голову.

Туман все ширился. Он уже заволакивал чуть ли не полгоризонта. Он расползался по всем направлениям: ведь туман растекается, словно масляное пятно. Он наплывал незаметно. Ветер подталкивал его медленно и бесшумно. Мгла исподволь овладевала океаном. Она подкрадывалась с северо-запада, и пароход шел ей наперерез. Казалось, что впереди — огромный скалистый берег, колыхавшийся, расплывчатый. Он стеной вставал на море. Четко виднелся рубеж, до которого доходило водное пространство и где оно обрывалось, исчезая в тумане.

До этого места было еще около полумили. Переменился бы ветер, и Дюранду не затопило бы туманом, но ветру надо было перемениться сию же минуту. Промежуток в полмили исчезал и укорачивался на глазах: Дюранда подвигалась, туман подвигался тоже. Он шел навстречу пароходу; пароход шел навстречу ему.

Клюбен дал команду подбросить угля в топку и повернуть к востоку.

Некоторое время плыли вдоль стены тумана, но он все приближался. Корабль, однако, еще был залит ярким солнечным светом.

В этих маневрах, которые вряд ли к чему-нибудь вели, терялось время. Ночь в феврале наступает быстро.

Гернсеец внимательно вглядывался в туман. Он обратился к малоэнцам:

— Ну и туман!

— Сущая мерзость на море, — заметил кто-то из малоэнцев.

Другой добавил:

— Всю поездку портит.

Гернсеец подошел к Клюбену и сказал:

— Капитан Клюбен! Боюсь, что нас застигнет туман.

— Хотел я остаться в Сен-Мало, да мне посоветовали идти, — заметил Клюбен.

— Кто же это?

— Опытные моряки.

— Значит, у вас было основание пуститься сегодня в путь. Кто знает, а вдруг завтра нагрянет буря. Такая уж пора наступила, жди непогоды.

Прошло несколько минут, и Дюранда нырнула в белесую гущу тумана.

Тут произошло нечто необычайное. Внезапно с кормы не стало видно носа, а с носа не стало видно кормы. Влажная серая перегородка поделила пароход надвое.

Потом пароход весь погрузился в туман. Солнце словно превратилось в огромную луну. Всех начало трясти от холода. Пассажиры натянули на себя пальто, а матросы куртки. От морской глади веяло ледяной угрозой. Глубокая тишина, казалось, что-то в себе таила. Все было тускло и мертвенно. Черная труба и черный дым боролись со свинцово-серой мглой, окутавшей корабль.

Курс на восток теперь потерял всякий смысл. Капитан снова взял курс на Гернсей и усилил пары.

Пассажир-гернсеец, слоняясь вокруг котельной, услышал разговор между негром Энбранкамом и его приятелем кочегаром. Пассажир насторожился. Негр говорил:

— Утром при солнце мы шли еле-еле, а теперь, в тумане — на всех парах.

Гернсеец поднялся к сьеру Клюбену и спросил его:

— Капитан Клюбен! Ведь нам опасаться нечего, отчего же мы так быстро идем?

— Что поделаешь, сударь! Нужно наверстать время, упущенное по вине пьянчуги рулевого.

— Что правда, то правда, капитан Клюбен.

— Спешу добраться до места, — присовокупил Клюбен. — Хватит с нас и тумана, нечего нам дожидаться ночи.

Гернсеец подошел к малоэнцам и заявил:

— Капитан у нас превосходный.

По временам нависали широкие, будто расчесанные гребнем пряди тумана и заслоняли солнце. Потом оно вновь выплывало, померкшее и словно занемогшее. Порою просвечивали клочки неба, и они напоминали замызганные, засаленные полосы, изображающие небеса на выцветшей театральной декорации.

Дюранда прошла мимо парусника, вставшего из предосторожности на якорь. То был «Шильтиль» с острова Гернсея. Шкипер парусника обратил внимание на скорость хода Дюранды. Ему показалось также, что она взяла неправильный курс. Чересчур уж она отклонялась к западу. Он удивился, увидев пароход, несущийся на всех парах в тумане.

Часам к двум мгла сгустилась до того, что капитан Клюбен вынужден был покинуть мостик и подойти к рулевому. Солнца не стало: туман поглотил все. Белая мгла заволокла Дюранду. Плыли в тусклом рассеянном полусвете. Не видно было больше неба, не видно и моря.

Ветер совсем стих.

Даже ведро с терпентином, подвешенное на кольце под мостиком между колесными кожухами, ни разу не качнулось.

Пассажиры примолкли.

Но парижанин все же напевал сквозь зубы песенку Беранже:

Однажды бог проснулся...

К нему обратился кто-то из малоэнцев:

— Вы из Парижа, сударь?

— Да, сударь.

И выглянул в окно...

— Что там делается?

С землей случилось что-то...

— В Париже, сударь, —