Силуэты минувшего - Георгий Алексеевич Римский-Корсаков

сказал: «Не обижайтесь. Моя перчатка достаточно чистая, чтобы пожать вашу руку». Пройдя несколько шагов, я сообразил, что, пожалуй, Армфельдт может неправильно истолковать мои слова («бойкот майоров») и повернулся, чтобы сказать ему об этом. В то же время повернулся ко мне и Армфельдт, до которого дошел двойной смысл моих слов. «Ваш каламбур, – сказал Мика, – очень смел… Если бы это был не я, а кто-нибудь другой, в воздухе опять запахло бы порохом…» Но Мика был умница.

Однако конфликт Фермор-Рогович и возможность дуэли в правоведской среде, по-видимому, крепко запали в голову начальства. На масленицу мы не учились четыре дня, и я предложил В. Фермору, Армфельдту и Лоло Неклюдову проехать в Москву к моей матери. Как это не стыдно теперь признаваться, но одной из основных целей поездки было желание проверить на московском беговом ипподроме новую придуманную нами систему беспроигрышной игры на тотализаторе.

В это время «прикомандировался» к Правоведению один юнец-сирота. Он нигде не учился, принадлежал к высокому военному обществу. Прожигал жизнь довольно интенсивно и принимал участие во всех наших эскападах и «наворотах», как говорил милейший Борис Пронин, хозяин «Бродячей собаки». Этот славный юноша был Алек Галл, племянник известного генерала, покончившего с собой после того, как был в аристократическом Яхт-клубе ложно обвинен конногвардейцем Бискупским в нечистой игре в карты. Неизвестно, зачем сделал Бискупский такую подлость, но общественное мнение считало, что это он подкинул Галлу краплёные карты, и генерал Галл застрелился, не признавая себя виновным. Алек Галл был юноша, выросший без родительской ласки, по своей природе очень добрый, чувствительный и привязчивый. Стоило кому-нибудь сказать ему несколько теплых слов или пожалеть его, как ребенка, и он крепко привязывался, и даже больше – прилипал к этому человеку. Он напоминал маленького щенка-кутёнка, который скулит и ищет сосок матери, и, найдя чей-нибудь палец, сосёт его, блаженно помахивая хвостиком. Но это был типичный петербургский юноша хорошего общества, лишенный каких либо позывов к образованию и интеллектуальному развитию. Его идеалом было удовольствие. Труд и борьба за существование были понятия, исключённые из его словаря. Этику он понимал как «светские приличия». При всём том, он был очень простой и сердечней мальчик, и это помогало ему быстро сближаться с людьми.

Галл очень привязался к Армфельдту, в семье которого его принимали, как родного. После того, как его «пожалела» моя мать, он проникся и к ней теплым родственным чувством. Таким образом, приглашая к себе Мику Армфельдта, я естественно пригласил и Галла. Но они все пожелали остановиться не у меня, а в гостинице.

В первый же день мы помчались на бега, чтобы проверить нашу беспроигрышную систему выигрывать в тотализаторе. Однако к концу бегов для нас стало ясно, что наша система, несмотря на свою гениальность, не свободна от недостатков и требует доработки. Мы обедали в «Дрездене», где остановились мои товарищи. Мика Армфельдт жаловался, что у него болит живот. Вечером поехали смотреть «Дядю Ваню» в МХТ, и Мика остался дома и лег спать с грелкой на животе. Утром я узнал, что ночью к нему вызывали врача. Я срочно перевез его к нам, на Никитский бульвар, 12. Но ему делалось всё хуже, боли усиливались. День прошел в волнениях. Галл решил позвонить по телефону матери Армфельдта, чтобы сообщить ей о болезни сына, с тем, чтобы она переговорила с начальством Училища, что Мика может задержаться в Москве. Дело осложнялось тем, что все мы уехали в Москву без разрешения директора или хотя бы классного руководителя, рассчитывая вернуться к началу занятий. Не добившись по телефону матери Мики, Галл отправил телеграмму его тётке, которая была женой П.Г. Курлова, бывшего тогда шефом жандармов и товарищем Министра внутренних дел. На другой день московский губернатор В.Ф. Джунковский прислал узнать о здоровье Мики. Мы с Галлом отправились к нему и рассказали все, как было. Джунковский сказал нам, что его запросил Курлов и директор Правоведения, генерал Мицкевич, не фиктивная ли эта болезнь и не было ли дуэли? Очевидно мать Армфельдта была у Мицкевича и он, узнав, что ее сын уехал в компании известного скандалиста Корсакова и «бретера» Фермора, решил, что налицо дуэль и тяжелое ранение Армфельдта! Мы предложили Джунковскому свидетельство врачей, но он сказал, что ему достаточно наших объяснений.

В тот же день Фермор и Неклюдов вернулись в Петербург, а хирург Гинце потребовал немедленно делать Мике операцию аппендицита, но требовал также и согласия матери, так как считал положение больного очень серьезным. Галл опять бросился к Джунковскому, чтобы найти мать Мики по правительственному проводу. Наконец удалось получить согласие матери, и она сообщила, что выезжает в Москву.

Мику перевезли в лечебницу Руднева в Серебряном переулке на Арбате. Гинце сказал моей матери, что положение Мики очень тяжелое, что упущено много времени, что у него гнойное воспаление и что он видит один шанс благоприятный – это молодость больного.

Армфельдт потом рассказал, что когда его выносили санитары из нашей квартиры, то он, окинув взглядом всю обстановку: цветы, рояль, гравюры на стенах и нас, его сопровождающих, хотел нам сказать, что все нас окружающее мелко и ненужно, что всё это прах, и хотел сказать моей матери что-нибудь хорошее, поблагодарить ее…, но ничего не сказал, решив, что и вещи, и слова, и волнение её, и вся сцена вокруг него – всё это прах, ничто в сравнении с тем, что он умирает… Операция по удалению аппендикса продолжалась один час и 20 минут. Я ожидал в вестибюле лечебницы результата. На площадке лестницы Галл рыдал, спрятав голову в коленях у моей матери и умоляя ее молиться за Мику. В эту минуту приехала графиня Армфельдт. Раньше я с ней не встречался. Она спросила о сыне. Я сообщил ей, что операция еще продолжается. «Давно начали?» – спросила она. Я ответил, что давно, больше часа. Она посмотрела на меня долгим вопросительным взглядом и сказала: «Идёмте к нему». На лестнице, увидев рыдающего Галла, она остановилась, и еще раз посмотрев мне в глаза, спросила: «Скажите правду: это не дуэль?» Я заверил ее, что никакой дуэли не было. Лицо её было сурово и по нему нельзя было прочесть, какие думы и чувства волновали её в эту минуту. Конечно, в операционную сестра нас не пустила, но сказала, что операция закончилась. Вышел Гинце. Он был сосредоточен, и видно было, что достаточно измучен. На вопрос о сыне он ответил так: «Операция прошла удовлетворительно. Положение, тем не менее, остается серьёзным. Но всякие чудеса бывают».