Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Вечер. Я уже зажег свою лампочку, чтобы почитать газеты. Никитина еще нет из Северской, куда он уехал на медкомиссию. На передовой разгорелся сильный артиллерийский бой. Может быть, началось наступление с чьей-либо стороны.

Из «Веселой землянки»149 о Геббельсе:

«Мала, как говорится, куча, да вонюча» (М. Джиган).

25 июня 1943 г.

Глубокий вечер. Небо вокруг увешано ракетами-люстрами. Проносятся фашистские самолеты. Раздается грохот бомб в отдалении. Вчера с вечера началось безуспешное наступление немцев. На передовой раздается орудийный грохот, и небо озаряется заревами взрывов.

Вчера получил 2 письма от Т. М. Она пишет, что 9 июня немецкие самолеты сбросили бомбы в 150 м от педучилища, и в нем вылетели стекла.

18–20 июня она собирается в Краснодар. Зная об этом раньше, я мог бы туда приехать, т. к. была машина. Тамара пишет: «Я не удержусь и приеду к тебе. Думаю, что не прогоните». Хорошо, что она не приехала. Но я еще не уверен, что она не сделает этой глупости.

Встречи в расположении части категорически запрещены и караются. Потом это только расстроило бы и ее, и меня.

Думаю о Юре, что он, очевидно, опять был дома один во время попытки немцев высадить на Ейск десант.

Получил письма от Наташи150 и Владимира Горского. Мать передает через Наташу, чтобы я был благодарен Тамаре за то, что она сохранила Юру, и хочет дожить до конца войны, чтобы самой отблагодарить ее. Просит, чтобы Юра написал ей письмо.

На письма я ответил.

26 июня 1943 г.

Часов 11 дня. Привезли из ремонта баян, и в моем блиндаже старший лейтенант Тузов наигрывает вальсы. Я в беседке работаю.

Никитин вернулся с медкомиссии еще вчера. Кроме болезни, он еще и ужасный лентяй. Я поругался с ним и погнал его выполнять задание, данное ему майором еще неделю тому назад.

Сегодня снился мне интересный сон, детали которого я забыл.

Будто я вышел из блиндажа за обедом и очутился далеко отсюда, в учительской педучилища. Там был Юра, была Тамара. Я стал их обнимать. Тамара сказала, что она освободится в 2 часа, но я взял левой рукой Юру. Он ухватился мне за шею (был очень легкий). Я Тамару обнял, и мы пошли из здания. Ученики выглядывали из классов и некоторые плакали. Был вечер, мы шли каким-то сквериком, как будто домой. Тамара расспрашивала, как я попал, как приехал. Я никак не мог припомнить, каким способом. Но я боялся, что мне влетит, т. к. я уехал самовольно и не имел никаких документов. Я не знал, как вернуться.

Потом я был с майором Панковым и капитаном Бугаевым. Где-то должен был состояться доклад. Капитан спрашивал у меня, взял ли я 2 конверта, но я их не взял и пошел куда-то разыскивать их, будто бы в Краснодар на толкучку. Шел я между девочками и женщинами, небольшими кучками каменного угля и не мог выйти на дорогу. Я свернул в сторону и увидел, что это не уголь, а шерсть, и из нее тут же ткалось грубое сукно, тянувшееся длинной лентой. Работавшая там женщина грубо прогнала меня, и я пошел через площадь туда, где должен быть доклад, майор, капитан и Тамара с Юрой. Меня догнали трое вооруженных юношей и стали спрашивать документы и задерживать меня. Я объяснил, что приехал с майором и капитаном для проведения доклада. Двое из них ушли, а один проследовал во двор. Там и он ушел. Капитан или какой-то другой докладчик сказал, что конверты уже не нужны. Я стал разыскивать Тамару и Юру. Все уже расходились, а их не было. Я заходил в несколько садиков с летними постройками и нигде не мог их найти. Уже был вечер, горело электричество, затемненное глубокими абажурами. Наконец в одном дворе я встретил Веру Тимофеевну, она сказала, что уже замерзла, ожидая меня, и провела меня в другой сад, где я должен был найти Тамару и Юру. Там была танцплощадка, и танцевали командиры-моряки с девушками. Я увидел в стороне Тамару и Юру. Она сидела, а Юра стоял, опираясь на нее. Но оказалось, что это не Тамара, а Марийка в красном или, лучше сказать, в малиновом берете.

Потом Вера Тимофеевна сказала, что выступает знаменитая балерина. Я посмотрел. Это была Тамара Андреевна, только какая-то очень молодая. Она с моряком-командиром танцевала танго.

Затем все стали смотреть на фейерверк. Раздалось несколько выстрелов из огромной трубы, затем оттуда стал подниматься якорь, а потом различные карикатуры на Гитлера, Геббельса и других. После этого все разошлись, сад опустел, и я увидел, что стою у фанеры-афиши, а рядом со мной Юра и Тамара Михайловна. Сторож стал на фанере стирать тряпкой надписи и рисунки и сказал: «Представление окончено. Всего хорошего». И мы, обнявшись, все трое – ушли.

28 июня 1943 г.

На фронтах ничего существенного не произошло, но, кажется, повсеместно немцы или переходят в наступление, или пытаются прощупать оборону. Продвинуться им не удалось. Наши части постепенно совершенствуют занимаемые рубежи и продвигаются на незначительное расстояние вперед. Со стороны союзников, после Туниса и взятия мелких итальянских островов, ничего существенного не сделано, и как будто их авиационные налеты стали слабее. С другой стороны, очень усилилась противовоздушная оборона в Германии, т. к. уже не возвращаются на свои базы по 20–30 английских и американских самолетов.

Снова получил от Тамары открытку, в которой она сообщает, что 19.06 выезжает в Краснодар, и просит меня приехать туда. Открытка пришла с опозданием.

Значит, Юра снова был дома один, когда немцы делали налеты. Я волнуюсь за него.

Вчера часа два разговаривал со старшим лейтенантом т. Граймер. Он не только диктор-переводчик, но и доцент по западноевропейской литературе, и хороший поэт. Он читал мне свои стихи и помог разобраться мне в стихотворении «Сухая веточка» и «Живое письмо». Первое он рекомендовал сократить втрое. И я согласился, что так лучше. Во 2‑м ему понравилась только строфа из 2‑го стиха.

Жалко, что у меня нет предыдущих стихов, чтобы разобрать с ним.

29 июня 1943 г.

Я снова один. Никитин вчера снова уехал на медицинскую комиссию. Напрасно, это не поможет, т. к. он не в стрелковой части и не на передовой. Рисовать можно и с больным сердцем.

Около 8 часов вечера. В блиндаже