Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Четвертого работал весь день. 5‑го отпросился постирать и выкупаться. В разгар этого занятия, когда я был голый, а мое обмундирование частью уже было развешано на ветвях для просушки, а частью еще стиралось, внезапно разразилась сильная гроза с проливным дождем и громом. Мне скрыться было некуда, я весь продрог и в конце концов, захватив под мышку мокрое обмундирование и прикрывшись, как говорят, фиговым листком, побежал к себе в блиндаж. Переодеться было не во что. Я сидел в одной шинели и дрожал. На ночь принял аспирин и салицилку. Блиндаж потек, и в нем тоже было мокро и полно воды. Долго пришлось очищать его, чтобы можно было ступать не в лужи и спать на относительно сухом месте. Проснулся с больной головой и с температурой. Весь день пролежал, недомогая. Болели почки, легкие, в правой ноге сильно болел седалищный нерв. Я в усиленных дозах глотал салицилку.

Сегодня чувствую себя сравнительно хорошо. Работал весь день и не закончил работы. Сейчас дежурю. Уже 12 часов ночи. Решил сделать эту запись и написать домой письмо.

Позавчера получил за всю войну впервые известия от Марийки – сразу три письма. Они меня удивили тем, что писались в разное время, а отосланы все 18 июня. Первое начато в апреле, а закончено 12 мая. Второе написано в конце мая и третье в июне. В последнем нет даже обращения, хотя место для него оставлено. Очевидно, письма писались украдкой от Якова. Что она пишет?

Работает техником-паспортизатором. Плохо живет с Яковом. Много раз расходилась и вновь сходилась. Яков не на фронте, а работает в шахте. Милочке скоро 5 лет. Она постоянно, вот уже три года, болеет – то воспалением легких, то коклюшем. После осложнения плохо слышит.

Основной вопрос – Юра. О нем, собственно, написано все. Угрожает забрать его после войны к себе. Говорит, что я и Т. М. ведем против нее антагонизм. Что она Юру любит и постоянно о нем мучается, видит часто во сне, хочет высылать ему деньги.

Пишет, что гордится тем, что я на фронте, и спрашивает, сколько у меня звездочек.

5 июля началось наступление немцев на Орловско-Курском и Белгородском направлениях. Бои носят чрезвычайно ожесточенный характер. Нашими войсками за 2 дня уничтожено около тысячи танков, более 300 самолетов, более 6 тысяч немецких солдат и офицеров. Противнику удалось ценой больших потерь на Белгородском направлении продвинуться вперед и занять два населенных пункта. Долго ожидаемое начало ожесточенных боев пришло. Сейчас все с огромным напряжением следят за их развитием и ждут, что же будет дальше, где начнутся боевые действия еще. А второй фронт все не открывается.

С нетерпением жду 3 часов утра, чтобы пойти взять новую оперативную сводку.

Вчера получил от Тамары из Пашковской открытку, сегодня письмо из дому. Она вернулась домой 25 июня. Письмо в основном делового характера. Пишет, что в квартире окон нет, топлива нет ни в училище, ни в квартире, ни на складе.

Денег в истребительном батальоне не дали. Кажется, их платят в военкомате, как я понял из письма, а там сказали Тамаре, что им неизвестно, что я был в п. о.155

Когда она обратилась в Пятову, то вместо помощи он спросил ее иронически: «А разве ваш муж еще жив?» Странный вопрос, хотя Пятов и оправдался на возмущение Тамары тем, что сказал, что пошутил. Горский до сих пор на квартиру не заходил. В чем дело? Очевидно, некоторые люди, боясь, что по возвращении домой я разоблачу их жульнические действия в истребительном батальоне, заранее строят какие-то козни, стремясь очернить меня, а себя выгородить.

9 июля 1943 г.

Сегодня получил письмо от бывшего своего завуча В. Т. Князевой. Это письмо меня совершенно убило. Вот некоторые цитаты из него:

Первые 2–3 недели мы с Т. М. переживали вместе все, что наносили оскорбительного немцы, а потом она приспособилась в своей прежней квартире к фрицам и зажила так, как она не жила во время наших русских бойцов и при вас, как муже.

… Я это вам сообщаю лишь потому, что я в Т. М. вижу нечестного человека. Особенно ее катание с фрицами на машине в порт, госпитали и т. д. Причем полнела она не по дням, а по часам. Это хорошо, но… (Так и написано, и фраза не окончена. В. Ц.)

… Юрик ходил в 5‑й класс. Настроение у него было неважное. Однажды вызвали его к директору Валентину Ивановичу Запорожченко. Он стал беседовать с ним в моем присутствии: почему уходишь с уроков, плохо ведешь, как живешь дома и т. д. Так он громогласно, во всеуслышание, со злостью заявил: «Я сбегу от Т. М., и она меня уже неоднократно прогоняла».

Жалею Юрика от души. Про поведение Т. М. при немцах молчу, не сообщаю ни в горком, ни в НКВД. Может быть, вам и неприятно слушать такие вещи, но лучше знать сейчас, чем когда-либо. Вы извините меня, что я говорю все откровенно. За год совместной работы вы меня до некоторой степени узнали, что заниматься всякими нелепыми разговорами я избегаю. Не знаю, как на вас повлияет это сообщение, но я прошу об этом Т. М. не сообщать – пусть живет себе вольно и свободно. Кончится война, тогда каждый человек на деле докажет свои патриотические чувства к родине.

Юрик мальчик способный и умный. При немцах вели подрывную работу – развинчивали гайки в машинах.

Вот это сюрприз. Я написал письмо Юре, Бурдюговой и В. Д. Рудневой, чтобы они написали мне, так ли это.

Бедный Юра! Как у него ужасно протекает детство. И что мне делать с ним? Завтра буду разговаривать с майором, нельзя ли Юру взять в полк к себе. Но я не знаю, как теперь все будет со мной в связи с такой «женой».

Я всегда не доверял ее клятвам в отношении Юры. Но я верил в ее порядочность. Письмо Князевой нарисовало мне ее образ с другой стороны. Собственными руками расстрелял бы такую сволочь.

Неужели это правда?

Чтобы спасти Юру, я стал, не любя, жить с ней. Война не позволила нам своевременно разойтись. Тамара жила с Юрой, и это меня обязывало отблагодарить ее. Я порвал отношения с Тамарой Андреевной, намеревался из‑за ее жертв для Юры жить с нею после войны. А она, оказывается, шлялась с фрицами и прогоняла моего сына. А теперь в