Ромодановский шлях. Забытые победы - Даниил Сергеевич Калинин

- Го́споди Бо́же Всеси́льный, всех упова́ющих на ми́лость Твою́ не оставля́яй, но защища́яй их, бу́ди ми ми́лостив, и соблюди́ мя от пре́лести вра́жия Твои́м защище́нием, да не паду́ пред сопроти́вники мои́ми, и да не пора́дуется враг мой о мне: предста́ни ми, Спаси́телю мой, в по́двизе сем, в него́ же вни́ти жела́ю за имя Твое́ святое.

Лица последних защитников Салтыковой Девицы в сполохах огня были спокойными как лики с икон.

-Ты мя укрепи́ и утверди́, и пода́ждь силу ста́ти му́жественно за Тя до кро́ве и положи́ти ду́шу мою любве́ Твое́я ра́ди, я́коже и Ты, возлюби́в нас, положи́л еси́ на Кресте́ ду́шу Свою́ за нас. Ами́нь...

- Аминь!!!

С оглушительным треском грохнули разлетевшиеся створки ворот, лопнули от удара засовы; за стеной послышался оглушительный вой – и ляхи неудержимым потоком бросились вовнутрь крепости… Презрев смерть, на белом коне вел за собой жолнеров какой-то видный шляхтич, воздевший над головой шестопер:

- Naprzód! Ku zwycięstwu!

Закованный в необычайно прочную, искусной выделки кирасу и плотную стеганку под ней, он рассчитывал, что прочная броня способна выдержать удар мушкетной пули. Его подгоняло желание отличиться перед королем – и первым ворваться в верхний замок, возглавив решающий штурм! Но реальность оказалась обманчива – ведущий за собой отряд конных гайдуков пан налетел на натянутую в проеме ворот веревку. Его мощный арабский скакун не увидел препятствие, задел передним копытом веревку – и с отчаянным ржанием рухнул вместе с закованным в броню хозяином… Из-за тяжести своей грохнувшегося с необычайной силой и неуклюжестью; пан свернул шею при падение.

Налетели на веревку, пусть и сорвав ее, еще несколько конных гайдуков, облаченных в кольчужные пансыри; остальные, сбавив шаг, столпились в воротное проеме – и тогда Василько пронзительно крикнул:

- Пали!

Грохнул не слишком сильный, но дружный залп – а свинцовые шмели пуль ударили в столпившихся в воротах всадников… Дрогнувшие под столь жестким отпором гайдуки, потерявшиеся после смерти своего предводителя, в ужасе шарахнулись назад – а атаман споро приказал:

- Перезаряжай самопалы!

Казаки принялись возиться с пищалями и пистолями, в то время как сам Василько внимательно следил за воротами. Вот поднялись, постанывая, несколько гайдуков – легко раненых или переживших падение с лошадей, они со стонами двинулись назад – им в спину никто не стрелял. Чего порох и пули тратить на увечных… Но навстречу им уже двинулись жолнеры-мушкетеры; заприметив их, атаман сдавленно крикнул:

- Наземь! К земле прижмитесь!

Василько вовремя упредил казаков: мушкетеры построились в проеме ворот – и тотчас, без команды, грохнул первый залп… Затем второй, третий, четвертый… Наконец пятый, последний – ряды жолнеров непрерывно караколировали, меняя друг друга, словно на строевом смотре. А пули дырявили доски перевернутых телег, под конец обстрела расщепив некоторые просто в хлам! И тотчас расступился последний ряд мушкетеров – пропуская внутрь крепости пикинеров.

- Пали, братцы!

Казаки, распластавшиеся на земле за телегами, никаких особенных потерь не понесли – польские пули летели выше, лишь острые щепки порой вонзались в руки казаков, прикрывших головы. Но на досадные заносы и царапины сейчас никто внимания не обращал… Защитники Девицы распрямились, как один – и огрызнулись залпом по строю пикинеров, медленно ползущих вперед! Десятка два ляхов со стонами повалились наземь – но жолнеры не замедлили шага, приближаясь к перевернутым возам… Однако если голова польского «ежа» ощетинилась копьями, то бока колонны копейщиков были неприкрыты. И Василько стремительно выхватил саблю из ножен, воздев к небу; клинок атамана поймал багровый всполох пламени, бушующий в городе – став на мгновение не просто оружием, но знаменем.

Знаменем мужества и стойкости последних защитников Салтыковой Девицы…

- Бей их, браты! С боков бей!

- Да-а-а-а!!!

- Zmiłuj się nade mną, Matko Boża! Umieram! Ratunku! – ответный крик поляков слился в единый, словно бы волчий вой, но казаки уже с остервенением налетели на пикинеров… Кто-то из жолнеров успел развернуть копье навстречу врагу, а кто-то уже рухнул наземь с разрубленной шеей или лицом. Впрочем, пикинеров неплохо защищает латная броня, и часть рубящих ударов не нашли свои цели…

Свист рассекаемого воздуха, лязг стали – ночь взорвалась яростью. Микола с диким криком обрушил саблю на закованного в латы жолнера; сталь о сталь, искры сыпались в ночную тьму, подсвеченную пожаром. Он успел свалить двоих ляхов, воздав ворогу за сыновей – теперь пришел черед спросить с ворога и за себя… Василько ловко уклонился от нацеленной в грудь пики, перехватил древко левой рукой – и необычайно резко рванул ворога на себя. Лях от неожиданности потерял равновесие, упал – а на его шлем-морион с такой силой рухнула казачья сабля, что с лязгом переломилась! Но удар клинка пришелся не на высокий гребень, а на прикрывающую затылок сферу – и не самого лучшего качества железо лопнуло, вдавленное в череп… Оставшийся без клинка атаман успел перехватить древко пики обеими руками. И последним уже своим движение, длинным выпадом казак достал ничем не закрытое лицо польского знаменосца, вонзив в него граненый наконечник трофейной пики.

Лях с вскриком выронил коронную хоругвь...

Что было на ней изображено, Василько уже не увидел – тело атамана было пробито сразу несколькими ударами; боль короткой вспышкой пронзила сознание… Его сознание, что облако на небосводе уносилось в бескрайние просторы воспоминаний – где каждая секунда, каждый миг становились ярче, чем реальность, в которой он доживал.

Василько вспомнил свой хутор – где совсем мальчонкой босиком бегал по зеленым лугам; вспомнил, как трава щекотала стопы, как шуршали колосья пшеницы. Ветер, играя с его волосами, приносил запахи полевых цветов и свежескошенной травы… Солнце, словно турецкая золотая монета катилось по небосводу – а вечерние звезды, как светлячки, собирались в небе, чтобы осветить его юные мечты. Он помнил, как с друзьями они собирались на берегу реки у костра, рассказывая друг другу байки о характерниках. Каждый из хлопцев мечтал стать добрым, справным казаком, про которого бандурист сложит песню – и Василько не был исключением.

Но останется ли в памяти людей стойкость и самопожертвование защитников Салтыковой Девицы? Напишет ли о них бандурист песню? Или, быть может, сквозь века яркой вспышкой промелькнет их подвиг, чтобы ожить под рукой иных сказателей? Кто знает…

А Василько вспомнил свой первый поцелуй – и первую любовь. Она была как весенний цветок, распускающийся среди зимнего снега... Татарский набег перечеркнул все мечты о счастливой семейной жизни