Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

Газету «Накануне» издавало левое крыло русской эмиграции в Берлине. А когда XII Конференция РКП (б) в августе 1922-го выразила желание «помочь рабочему классу и крестьянству в деле поднятия культурного уровня», открылась московская редакция. Дважды в неделю отсюда переправлялся материал в Германию. Еженедельные «Литературные приложения» к газете «Накануне» с 1922 года редактировал Алексей Николаевич Толстой. Материалы московского писателя ему понравились, и он просил «почаще присылать Булгакова». Булгаков охотно посылал фельетоны, очерки, отправил «Записки на манжетах» и получал приличные гонорары.

Финансовая сторона семьи заметно поправилась, хотя до благополучия еще было далеко. Они уже не голодали и могли покупать дрова. Тася с наслаждением варила супы на кухонной керосинке. Михаил же взялся вывести из состояния полного кризиса свой гардероб. В юности он любил пофорсить. Убожество одежды угнетало его сейчас особо — московский писатель должен выглядеть преуспевающим и успешным. Он запасается пристяжными воротничками к двум сорочкам, которые Тасе приходилось чуть не ежедневно кипятить и крахмалить. Однажды притащил с рынка длинный бараний тулуп. Объявил:

— Вместо пальто! Только носить надо мехом вверх и нараспашку. Вот так.

— Ой, и не знаю… — растерялась Тася, оглядывая мужа. — Конечно, если у вас, писателей, так принято, чтобы без пуговиц и вообще…

— У нас принято быть оригинальным, беззаботным, успешным. Нищие с Тишинки ныне в литературных кругах не котируются.

— Лучше, если как черкес в бурке?

— Ты можешь предложить что-то иное? Самое простое — съездить за гардеробом в Лондон. Пуговицы уж наверняка будут. Видишь ли, времени нет. — Михаил, как почти всегда теперь в разговоре с женой, начинал злиться, и Тася умолкла, загремела тарелками. Он вдруг оттаял: — А ты про монокль помнишь? Как ты меня снарядила в первый поход по редакциям? Это было куда сильнее, чем «Фауст» Гете. — Михаил комично позировал перед зеркалом, жалея о своем взрыве.

— А то нет! Только-только в Москве осели. Ты старые часы раздобыл, пиджачную пару у кого-то напрокат выпросил.

— Именно, Таська! Па-ру! Что само по себе было тогда дико. Завязал бантиком игривый галстук и явился в почтенную редакцию. Усевшись у редакторского стола, подкинул монокль и ловко поймал его глазом — этот финт я еще в гимназии отточил. Подкинул — и поймал, ни на йоту не изменившись в лице! Редактор смотрел на меня потрясенно. Но я не остановился на этом. Из жилетного кармана я извлек «луковицу», нажал репетир, сыгравший чуть ли не «Боже, царя храни». «Ну-с?» — сказал я, вопросительно взглянув на редактора. «Ну-с, — хмуро ответил мне редактор. — Возьмите вашу рукопись и займитесь всем, чем угодно, только не литературой». — Михаил так здорово изобразил эту’ сценку, что Тася расхохоталась — совсем по-прежнему.

— У нас даже где-то карточка валялась. Ты снят с моноклем, и волосы зализаны назад. Прямо киногерой. граф какой-то!

— Точно — опереточный! Тогда же с горя и зашел к фотографу — уж очень себе нравился. Думал, возьму дагеротип, чтобы потом отпечатки делать и по редакциям рассылать. — Он вздохнул. — А весь этот маскарад был придуман для того, чтобы спрятать мою застенчивость и неуверенность.

— Теперь прятать нечего. Вполне бойкий товарищ образовался. Хоть и в тулупе.

— Где вы, графиня, тулуп увидели-с? Это, к вашему сведению, русский охабень. Мода конца семнадцатого столетия. В летописи впервые упоминается под тысяча триста семьдесят седьмым годом. Охабень первосортный. Во-первых, выторговал его за гроши. Во-вторых, мерзнуть более невмочь. А главное — для форсу!

Тулуп, прозванный окружающими «дохой», он носил до тепла, поражая воображение литераторов внешним видом и светскостью манер.

Работавший в московском отделении «Накануне» Миндлин вспоминает:

«Вот уж не помню, когда именно и как он впервые появился у нас в респектабельной московской редакции. Но помню, что, еще прежде чем из Берлина пришла газета с его первым, напечатанным в “Накануне” фельетоном, Булгаков очаровал всю редакцию светской изысканностью манер. Все мы, молодые, чья ранняя юность совпала с годами военного коммунизма и гражданской войны, были порядочно неотесанны, грубоваты, либо нарочито бравировали навыками литературной богемы.

В Булгакове все — даже недоступные нам гипсово-твердый, ослепительно свежий воротничок и тщательно повязанный галстук, немодный, но отлично сшитый костюм, выутюженные в складочку брюки, особенно форма обращения к собеседникам с подчеркиванием отмершего после революции окончания «с», вроде «извольте-с» или «как вам угодно-с», целованье ручек у дам и почти паркетная церемонность поклона, — решительно все выделяло его из нашей среды. И уж конечно, конечно, его длиннополая меховая шуба, в которой он, полный достоинства, поднимался в редакцию, неизменно держа руки рукав в рукав».

Именно таким — старомодно-галантным, уверенным в себе, несколько высокомерным и неизменно одиноким — он появлялся в литературно-богемных кругах.

Михаил не выводил жену в свет — стеснялся. Ее затрапезного вида, ее зажатости, неумения поддержать литературный разговор, блеснуть суждением. Не такая спутница была нужна ему. А главное — Тася, свой в доску «малый», боевая подруга, не давала ему необходимого, как наркотик, вдохновения. Он легко увлекался, флиртовал, запасаясь куражом для писательского труда — всегда немного актерского, легко гарцующего на грани самоиронии и ошеломляющих откровений.

Тася — свой, домашний человек вроде заботливой тетушки или сестры. Она стала его поддержкой, спасителем, палочкой-выручалочкой. Но не стала центром его главной — литературной жизни. Не стала Музой. Музы не жарят промерзлую картошку на керогазе, не латают последние, жалкие одежки, не закалывают в кукиш немытые, слипшиеся волосы. Музы не знают, что такое отсутствие мыла, горячей воды, обувки к холодам и темные, ввалившиеся от голода глазницы. Музы не блекнут от света и шума дружеской пирушки, не сидят в уголке, когда под лампой идет спор острословов. Не ходят в растоптанных башмаках и не выменивают на толкучке за картошку и муку части золотой цепочки.

Литературная известность мало-помалу осеняла Михаила светом избранности, открывала доступ в новый круг, где его блестящее чувство юмора, его артистизм и, естественно, сочинения встречались с восторгом. Там он был удачлив, талантлив, смел, находчив. Тасе оставался затравленный неудачник, жаловавшийся на всех и вся. Она боролась за него изо всех сил доступными ее пониманию средствами, не осознавая, что обречена.

10

В январе 1923 года в московском журнале «Россия» выходит вторая часть «Записок на манжетах». Четырнадцатого января Булгаков читает «Записки на манжетах» на заседании литературного общества «Никитинские субботники». Успех огромен. Дальше — больше.

Как-то вернулся вечером озаренный, пахнущий коньяком, с порога сообщил мучившейся мигренью Тасе:

— Таська,