Канарский грипп, или Вспомнить всё! - Сергей Анатольевич Смирнов

что на протяжении шестидесятого года опасно даже заглядывать в источник: непременно увидишь преисподнюю и на дне ее — самого хозяина тьмы, низвергнутого Господом в бездну и пристально глядящего оттуда наружу в страстном вожделении разорвать подземные узы, вырваться наверх и окончательно поработить землю. Встретишься с ним глазами — впадешь в вечное беспамятство, ибо твоя память будет поглощена бездной, или же сделаешься бесноватым. Так пугали своих соплеменников старейшины острова. Тот же отчаянный, кто успеет совершить омовение, не приглядываясь к бездонной дыре, тот разом обретет память всех томящихся в преисподней душ, сошедших в нее со времени Каина, так сказать, выпьет чашу общей памяти теней, ушедших во тьму, в тоскливое забвение, — и, раз припав к этой чаше, непременно осушит ее до дна, до последней капли, в которой и заключен трон Князя мира сего.

Устные анналы острова хранили жизнеописания всего троих храбрецов, своим поступком без сомнения заложивших свои души, причем один из них, совершивший отчаянную вылазку к источнику в пору своей юности, мирно завершал свой последний перед сотней десяток и находился в полном здравии в те самые дни, когда на остров выбросило наемного матроса Чезаре Монтанелли. Обитал он в горах, в лабиринте глубоких пещер, и выходил наружу по ночам, проводя время в бесстрастном наблюдении небесных светил. Питался он лепешками и овощами, которые ему приносили снизу поселяне, страшившиеся, что он сам заявится к ним за подаянием. Так же обстояли дела и с его одеждой, причем он предпочитал грубо сшитые шкуры. Отшельник мог изъясняться на всех языках, древних и нынешних, владел в тонкостях всеми известными философиями и сводами древних учений, знал составы всех целебных порошков и снадобий. Некие ученые мужи Кордовы, Саламанки и некоторых городов Магриба втайне хранили между собой сведения об этом удивительном отшельнике и порой появлялись на острове, дабы попасть к нему на аудиенцию. Все они, удостоверясь в его поразительных знаниях, возвращались с горы в великом смущении. Им издавна было известно и главное предостережение: ни в коем случае не смотреть отшельнику в глаза, ибо результат будет тот же, что от заглядывания в бездну на шестидесятый год: велик риск впасть в беспамятство, без боя отдав все свое душевное богатство ужасному старцу. Впрочем, он и сам перед разговором с пришельцами иногда предпочитал надевать себе на голову грубый шерстяной мешок. На вопрос, кто он и как его имя, он начинал тихо смеяться и наконец отвечал так: „Имя мне легион“. Настоящее его имя, данное некогда родителями, содержалось на острове в полной тайне, и тем из стариков, кому оно еще было известно, под страхом смерти запрещалось его произносить вслух или отображать на чем-либо с помощью букв.

Монтанелли утверждал, что подходил к старцу на расстояние двадцати шагов, слышал его речи и, если бы не знал сути дела, мог бы с кем угодно побиться об заклад, что удостоился чести побывать в гостях не у какого-то одержимого дикаря, а у наимудрейшего из всех мудрецов поднебесного мира.

Про остальных мудрецов, о коих на острове рассказывали не только шепотом, но и осеняя себя всякими амулетами и оберегами, известно было то, что один был убит своими сородичами, когда превратил в беспамятных безумцев половину селения, а другой перебрался на магрибский берег и якобы основал там тайную секту „беспамятных“. Утратив личную волю, адепты подчинялись ему беспрекословно, и так он распространил тайную власть вплоть до султанских дворцов Египта. Говорили, что он избегал зеркал, и однажды враги, напуганные его силой, поднесли ему кубок, полный алого вина. Сначала вино пригубил один из адептов, дабы проверить, нет ли в подношении отравы. Когда же глава секты осушил кубок до дна, то внезапно на дне его он увидел отражение своих глаз. Дно кубка оказалось не чем иным, как округлым зеркальцем. В тот же миг властитель душ утратил весь драгоценный сплав воспоминаний и превратился в безвольное и бессловесное существо, которое на Востоке именуют „парализованным мулом“.

Вернувшись в Венецию, Чезаре Монтанелли купил себе новый, каменный дом, однако прожил в нем немногим больше двух лет. В последние месяцы, то есть перед тем, как вновь покинуть город и на этот раз — уже навсегда, он часто заговаривался, звал каких-то наложниц с чужеземными именами и порой, когда к нему обращались „мессер Монтанелли“, грубо обрывал собеседника, требуя, чтобы называли его не иначе, как „светлейший Ибрагим“. В том письме к негоцианту, с которым он состоял в доверительных отношениях, он представлялся, вполне вероятно в последний раз, как „бывший наемный моряк и уроженец города Святого Марка злосчастный Чезаре Монтанелли“. Он писал, что роковые сроки подходят и от чужой памяти ему уже не избавиться, а потому ему не остается ничего лучшего, как вернуться на тот же самый проклятый Богом остров и прежде, чем его потащат черти в ад, узнать нечто большее. Речь шла о том, что как раз завершался двенадцатилетний круг превращений чудодейственного источника. Монтанелли выражал в своем письме сожаление в том, что его сограждане, по всей видимости, забудут о внезапном и удивительном возвышении „наемного моряка“ и будут лишь иногда смутно и с удивлением вспоминать о каком-то чужестранном богаче, побывавшем в городе и не оставившем по себе никакой ясной памяти; а может, и вовсе не вспомнят о его возвращении и будут считать пьяницу Чезаре просто свалившимся где-то посреди морского простора за борт корабля после очередной попойки и пропавшим в пучине. Он надеялся, что письмо оставит о нем короткую память в душе хотя бы одного доброго гражданина Венеции.

Прощаясь, он строго предупреждал, чтобы никто, тем более сам доверенный негоциант, не испытывал судьбу и не поддавался на дьявольское искушение, стремясь разбогатеть за счет чужих воспоминаний, варящихся где-то в подземельях, в адских котлах.

Возможно, кто-либо из жителей Венеции, пропавших в последующие годы во время морских путешествий, и в самом деле пополнил список искушенных, однако всезнающая богиня истории Клио не сохранила об этих безумцах никаких назидательных сведений».

Житель города Москвы Александр Брянов читал эту небылицу, ничуть не удивляясь и, в общем, совсем не страшась грозных, но запоздалых предостережений. Он пробегал строки глазами заново, одновременно вспоминая их и зная наперед, что вот-вот будет сказано.

«Значит, вирус, — подумал он как Александр Брянов. — Любопытно, чем этобыло до того, как стало вирусом…»

Он прислушался к себе. Казалось, что умеренно склонному к мистике рационалисту Паулю Риттеру такая мысль в голову не приходила.

Теперь Александру Брянову почти вся предыстория его странных