Мои знакомые - Александр Семенович Буртынский

— Комбат подошел к моему КВ, — вспоминает Водяный, — с рукой на перевязи, улыбнулся — блеснули зубы на темном от зноя лице. «Давай, — говорит, — ставь машину вон к тем сосенкам, бомбят тут у нас». Ну я дал команду, мой механик заехал в эти сосны, да так неловко, свалил все три. Вижу, у майора полыхнули глаза:

— Ну и танкисты… Ничего себе замаскировались, привет «юнкерсам». В боях твой механик бывал? Обстрелян?

— Как говорится, заочно. Как и я…

— Заочно только влюбиться можно! А практически немец тебе башку вместе с башней оторвет!

Видно, еще что-то хотел добавить, сдержался — к нам как раз подошел сам комбриг Вовченко, как я потом узнал, они друзья были, — без рапорта обошлось, только он Еремина по плечу хлопнул, по здоровому — и к танку. А я молчком стою, растерялся. Начальство все-таки высокое, и чем еще кончится наша промашка. Обошлось, случай помог: Вовченко что-то вдруг насторожился, дважды танк обошел, будто коня живого по броне погладил, поднял глаза на башню с вмятиной, как подкова. «Слушай, — говорит, — никак мой танк. Какой номер по ведомости, не помнишь?» Я сказал… Ну надо же, тесен мир, оказывается: его танк вернулся с ремонта, здоровый, целехонький…

А Еремин пошутил:

— Был твой, стал мой.

— Ладно, он везучий, доживешь на нем до генерала.

— Хоть бы до конца войны, и то хорошо.

И оба рассмеялись, на том мой конфуз и кончился. А наутро мы уже грузились в эшелон. Конечный путь — Иловля. Вместо моих необстрелянных комбат посадил в танк своих: механика Силина и орудийного Новикова, этакий форсистый, но артиллерист первый класс, это я уже потом, в боях, понял. Заряжающим остался мой Завгородний, стрелком-радистом — Саша Вовченко, в обход военкомата удравший к отцу на фронт в самый разгар тяжелых боев. Еремин определил его к ремонтникам, но Сашка упорно лез в танк и, наконец, сменил убитого бойца. Майор держал его при себе, словно и впрямь надеялся уберечь. Судьба-то была у всех одна. Вовченко, узнав обо всем, только вздохнул:

— Такое время, Миша, что и пацаны пригодятся.

Он впрямь был пацан. И мы-то — безусые, а он совсем как девчонка, глаза круглые, и вечно всему удивлялся: и толщине брони, и силе снаряда, и нашей, сгоряча, матерщине, точно сейчас родился или с луны упал. В общем, погрузились, поехали…

…Эшелон мчался на юг почти без остановок, с бешеным стуком пролетая стрелки, словно заряженный человеческим стремлением скорее, скорее пресечь путь немцам, рвавшимся к Сталинграду. То и дело налетали немцы, по обе стороны путей дымно подымалась земля, пульман вздрагивал от взрывной волны, стены решетило осколками, а с платформ сквозь грохот колес доносилось буханье зениток вперемежку с пулеметными строчками… И снова чистый горизонт, утихающие поля в летнем мареве, белые хатки вдали, точно стаи гусей над озерцами. Белокаменный Борисоглебск, и опять поля, перелески, родная земля, подожженная с юга и запада, зовущая на помощь своих сынов.

Еремин, прислонясь к косяку дверей, смотрел вдаль, ему, уже много повидавшему за год войны, страшно было подумать, что немец придет и сюда, отрежет страну от Москвы, которую он еще недавно защищал. Там фашисту обломали зубы, но, видно, силен он был еще с новой стальной челюстью, сжимавшей в тисках город на Волге, жизненную артерию России, — перекусит… Но об этом и помыслить было нельзя, вдруг перехватывало дыхание, и он почти физически ощущал на горле мертвую хватку врага. Жизнь или смерть, третьего не дано.

Вдруг обронил Водяному, не оборачиваясь:

— Придем на место, возьму твой КВ командирским, а ты посидишь в окопе под штабным танком. Присмотришься пока…

И по тому, как он это сказал — загодя, без нажима, как бы спрашивая согласие, чтобы подготовить комвзвода к возможно неприятному для него сюрпризу, стало младшему лейтенанту ясно: майор, при всей своей суровости, человек деликатный, заботливый. А главное — он думал о предстоящем бое, где его место было впереди. Это было его право — нести на плечах свой груз. Такой уж был человек…

— Ясно.

— А уж если со мной что, примешь место…

— Не дай бог.

— Ничего, ничего, не на свадьбу едем. А богу пускай немцы молятся, как вначале. Но теперь ему жарко станет, вместе с его подопечными, ведь не сорок первый.

Сашка, утративший робость после разогретой в обед консервной каши с салом и впервые отважно принятой фронтовой нормы, восторженно перебил комбата:

— Да, да, я вот тоже о чем думаю, — но тут же извинился за бесцеремонность: — Извините, товарищ комбат, но это…

— Сейчас удивляться начнет, — добродушно вставил Завгородний. — Окосел трошки малец.

— Да, да, буду, и товарищ майор меня поймет… Я хотел сказать — это и впрямь удивительно. Такая сила у них была, а вот устояли… Массовый героизм! Это когда каждый, каждый сам себе и солдат и командир, глаз боится, а руки делают, как говорит моя бабка. Потому что они за арийские свои привилегии, а мы — за человеческое достоинство, за жизнь.

— Мы пахали, — засмеялся Новиков.

— Да, мы, — неожиданно огрызнулся тихоня радист, — если не пахали, так будем. Я за себя отвечаю головой — не струшу.

— Ты вот что, Саша, Александр Иваныч… — сказал майор.

— Но меня по отчеству никогда не звали.

— Вот что, Александр Иваныч, когда я про место говорил, это не для того, чтобы вас пугать. Просто надо быть готовым ко всему, отступать дальше некуда. И «не струшу» — это еще не все, надо ему, гаду, хребет сломать, а победу уменьем берут, на спокойную голову.

— Понятно, товарищ майор.

— Всем понятно?

— Нам-то уж давно, — ответил Новиков за себя и Силина.

— Ничего, повторенье не вредит.

Выгружался 7-й танковый корпус на станции Иловля, под бомбежкой. Еремин только и успел — написать короткое письмецо домой. О том, что произошло дальше, вспоминает в своей книге «Танкисты» бывший комбриг И. А. Вовченко.

«После сорокапятикилометрового марша в район станции Котлубань и Самохваловка с ходу вместе с частями 24-й армии атаковали врага, прорвавшегося к Волге севернее Сталинграда… Была поставлена задача соединиться с войсками, защищавшими город. Но подразделения армии еще не успели завершить сосредоточение, поэтому наши танки не имели достаточной артиллерийской поддержки. А воевать надо… По-гвардейски сражались танкисты майора Еремина. Михаилу Васильевичу было двадцать восемь лет… Его любили все — от рядовых до генерала Ротмистрова — за прямоту, искренность, сердечность. Он был одним из тех, кто воевал умением. В бою его батальон всегда чувствовал себя уверенно, каждой операции предшествовала тщательная подготовка. Он никогда не водил свои танки вслепую. Это был талантливый командир, которого ждало большое будущее.

В этот раз Еремину