Земля обетованная - Барак Обама

"Вы приезжаете в некоторые из этих маленьких городов в Пенсильвании, — сказал я, — и, как и во многих других маленьких городах на Среднем Западе, рабочие места исчезли уже двадцать пять лет назад, и ничто их не заменило. И они упали при администрации Клинтона и при администрации Буша, и каждая последующая администрация говорила, что каким-то образом эти общины возродятся, но этого не произошло".

Пока все хорошо. Вот только я потом добавил: "Поэтому неудивительно, что они озлобляются, цепляются за оружие или религию, или антипатию к людям, которые не похожи на них, или антииммигрантские настроения, или антиторговые настроения как способ объяснить свои разочарования".

Я могу привести здесь точную цитату, потому что в аудитории в тот вечер находилась внештатная писательница, которая записывала меня. По ее мнению, мой ответ рисковал усилить негативные стереотипы, уже сложившиеся у некоторых калифорнийцев о белых избирателях из рабочего класса, и поэтому о нем стоило написать в блоге на Huffington Post. (Кстати, я уважаю это решение, хотя мне жаль, что она не поговорила со мной об этом, прежде чем писать статью. Это то, что отличает даже самых либеральных писателей от их консервативных коллег — готовность осыпать политиков со своей стороны).

Даже сегодня мне хочется вернуть это предложение назад и сделать несколько простых правок. "Поэтому неудивительно, что они расстраиваются, — сказал бы я в своем пересмотренном варианте, — и обращаются к традициям и образу жизни, которые были постоянными в их жизни, будь то их вера, или охота, или работа "синих воротничков", или более традиционные понятия семьи и общины. И когда республиканцы говорят им, что мы, демократы, презираем эти вещи, или когда мы даем этим людям основания полагать, что это так, тогда самая лучшая политика в мире не имеет для них никакого значения".

Это то, во что я верил. Именно поэтому я получал голоса белых сельских избирателей в штатах Иллинойс и Айова — потому что они чувствовали, даже когда мы не соглашались по таким вопросам, как аборты или иммиграция, что я в корне уважаю их и забочусь о них. Во многих отношениях они были мне более знакомы, чем люди, с которыми я разговаривал той ночью в Сан-Франциско.

И поэтому я до сих пор размышляю об этой череде неудачно подобранных слов. Не потому, что из-за нее мы подверглись новому витку издевательств со стороны прессы и кампании Клинтона — хотя и это было невесело, — а потому, что эти слова в итоге получили такую долгую жизнь. Фразы "горький" и "цепляться за оружие или религию" легко запомнились, как крючок в поп-песне, и их будут цитировать вплоть до моего президентства как доказательство того, что я не смог понять белых людей из рабочего класса или достучаться до них, даже когда позиции, которые я занимал, и политика, которую я отстаивал, постоянно указывали на обратное.

Может быть, я преувеличиваю последствия той ночи. Может быть, все должно было сложиться так, как сложилось, и меня беспокоит тот простой факт, что я облажался и не люблю, когда меня неправильно понимают. А может быть, меня беспокоит та осторожность и деликатность, с которой приходится констатировать очевидное: что можно понимать и сочувствовать разочарованию белых избирателей, не отрицая легкости, с которой на протяжении всей американской истории политики перенаправляли недовольство белых по поводу их экономического или социального положения на черных и коричневых людей.

Одно можно сказать наверняка. Осадок от моего ляпа в тот вечер дал моему собеседнику в Сан-Франциско лучший ответ, чем любой устный ответ, который я мог бы дать.

Мы продолжали оставшуюся часть кампании в Пенсильвании. В Филадельфии состоялись финальные дебаты — жестокое мероприятие, состоявшее почти полностью из вопросов о значках с флагом, Райте и "горьком". Проводя кампанию по всему штату, бодрая Хиллари рассказывала о своей вновь обретенной любви к правам на оружие — Энни Оукли, как я ее называл. Мы проиграли с разрывом в девять очков.

Как и в случае с праймериз в Огайо и Техасе, эти результаты не оказали существенного влияния на наше преимущество в количестве делегатов. Но нельзя было отрицать, что мы серьезно пострадали. Политические инсайдеры предполагали, что если результаты следующих двух крупных конкурсов (Индиана, где Хиллари имела солидный перевес, и Северная Каролина, где нам отдавали большое предпочтение) покажут дальнейшее снижение нашей поддержки, суперделегаты могут испугаться и дать Хиллари реальный шанс вырвать номинацию.

Такие разговоры стали заметно громче несколько дней спустя, когда Иеремия Райт решил сделать ряд публичных выступлений.

Я разговаривал с ним только один раз после выхода видео, чтобы дать ему понять, как сильно я возражаю против того, что он сказал, а также сказать, что хочу оградить его и церковь от дальнейших последствий. Я не помню деталей, только то, что звонок был болезненным и коротким, а его вопросы были полны обиды. Кто-нибудь из этих так называемых репортеров потрудился послушать полные проповеди? спросил он меня. Как они могли выборочно отредактировать труд всей жизни и свести его к двум минутам? Слушая, как этот гордый человек защищает себя, я мог только представить его недоумение. Он был востребованным лектором в ведущих университетах и семинариях Америки, столпом своей общины, светилом не только черных, но и многих белых церквей. А затем, в одно мгновение, он стал национальным объектом страха и насмешек.

Я чувствовал искреннее раскаяние, понимая, что все это произошло из-за его связи со мной. Он был побочным ущербом в борьбе, в выборе которой он не принимал никакого участия. И все же у меня не было никакого значимого способа залечить его раны, и когда я сделал практичное — хотя и прозрачно корыстное — предложение, чтобы он затаился на время и дал всему утихнуть, я знал, что он воспринял это как еще одно оскорбление.

Когда было объявлено, что преподобный Райт даст интервью на шоу Билла Мойерса, затем выступит с программной речью на ужине NAACP в Детройте, а затем выступит в Национальном клубе прессы в Вашингтоне, и все это накануне праймериз в Индиане и Северной Каролине в начале мая, я ожидал самого худшего. Как оказалось, первые два выступления отличались в основном сдержанностью, преподобный предстал скорее богословом и проповедником, чем провокатором.

Затем, в Национальном пресс-клубе, плотину прорвало. Задетый вопросами политической прессы и взволнованный их нежеланием рассмотреть его ответы, преподобный Райт разразился вековой тирадой, жестикулируя так, словно он был на возрождении в палатке, глаза блестели праведной яростью. Он объявил Америку