Российский колокол № 2 (51) 2025 - Литературно-художественный журнал

Ложь становилась всё более изощрённой, Жорж вдохновлялся и черпал силы в собственных фантазиях, но Алексей не слушал его. Слуга принёс и водрузил перед собравшимися тот самый ларец, исчерченный причудливой вязью, который впервые увидели у несчастного Никиты Ланского. Синий камень в центре крышки сиял, будто вбирая электрический свет, рождая пляшущие тени. Лишь боль отрезвила: это Летнин в беспамятстве сжал его руку.

Они переглянулись и чуть не бегом покинули квартиру Касьянова. Не сговариваясь, они направились в сторону Университетской набережной. По фиолетовому небу плыли рваные облака, остро и равнодушно смотрели звёзды. Тонкий серп луны изогнулся прописной «С».

– Знаешь, в детстве нянюшка учила меня: если к месяцу подставить палец и получится «Р», значит, он только родился. А если нет, то скоро умрёт. Так я выучил «с» – «смерть». – Александр остановился, запрокинув голову.

Ветер налетел от воды, пронзая насквозь.

– Пошли, здесь холодно.

Алексея мучил один вопрос, но он не в силах был найти решение.

– Как же шкатулка попала к Касьянову? – Он не заметил, что произнёс это вслух.

– Двоедушник украл её из зависти и подкинул потом ради шут-ки. – Потусторонний голос, идущий отовсюду, оглушил друзей. Они замерли перед каменными громадами сфинксов, почти упершись в гранитные постаменты.

Лица египетских гигантов, зловещие в мёртвом свете фонарей, оставались неподвижными, жили лишь глаза, светясь зелёным фосфором.

– Ты задал вопрос и получил ответ, человек. Теперь ты должен заплатить нам.

Летнин судорожно вывернул карманы и бросил между чудовища-ми пригоршню монет. Серебряный дождь застучал по граниту мостовой.

– Плата принята, поэт. Можешь задать вопрос, – вынесли равнодушный вердикт сфинксы.

– Саша, не спеши. – Кружинский схватил товарища за плечи и легонько потряс. – Я слышал легенды, но никогда не пробовал беседовать с ними. Само провиденье посылает нам шанс!

– Мы ждём, человече, время уходит.

Летнин зажмурился и выдохнул:

– Что вообще происходит с нами?

В ответ изваяния захохотали:

Когда падёт колосс на глиняных ногах,

Копьём сражённый,

Что сотни рук отправили в полёт,

Когда кровавая зайдёт звезда,

Даруя новым детям новый свет,

Когда лик бога отвернётся

И молитвы останутся напрасны,

Из времени пучины вынырнет она,

И семь зверей с ней явятся,

Чьи имена известны, но забыты.

Ей жизнь людская силу даст

И возведёт на царство крови и железа

Зверя…

Оглушённые, мужчины замерли, держась за руки, как влюблённые. Ужас, первобытный, неуправляемый, сковал их. Слова пророчества клеймом отпечатались в сознании.

– Двоедушник? – наконец Летнин разомкнул уста.

– Несчастный, одержимый демоном. Кто-то, в ком сплелись две души: неуправляемый, страшный.

Хором они продолжили:

– Силантьев!

Оба, и Летнин, и Кружинский, жили, точнее, существовали как на грани, боясь наступающего дня.

Известия принёс Летнин, номер «Ведомостей», ещё пахнущий краской, сухо зашелестел.

– Читай!

Это был некролог, посвящённый молодому и талантливому Жоржу Касьянову, скончавшемуся в самом расцвете лет от скоротечного воспаления лёгких.

Кружинский не моргая смотрел в одну точку:

– Он четвёртый «покойник» метафорический, ставший покойником настоящим.

– Он пустомеля и хвастун. Во время съёмок голышом нырнул в Неву, купался там, изображая героя, а потом поехал кутить. Стоит ли удивляться пневмонии?

– А ты сегодня зол, Саша. Я не любил Касьянова, но его смерть – звено в цепочке трагических случайностей. Он жертва обстоятельств.

– И собственной глупости, точнее, тщеславия, – подытожил Летнин. – Сейчас важнее Силантьев, он хранит ответы на вопросы.

– А ты уверен, что наш революционно настроенный товарищ жив?

Летнин поджал губы:

– Уверен. Интуиция никогда меня не подводит. Мы бы так или иначе узнали о его смерти.

В этот раз интуиция, как настоящая дама, решила поиграть с наивным юношей.

Глава 5

Огненный крест

Около церкви Покрова Пресвятой Богородицы собралась толпа: на площади перед церковными дверями на коленях, босой, прямо в мокром снегу каялся огромный человек, густо обросший чёрным жёстким волосом.

Кружинский, недовольный препятствием, остановился, всмотрелся и, охнув, протолкался в первый ряд. Окровавленное распухшее лицо показалось знакомым – это был Микола.

– Каюсь, каюсь, люди добрые, грешен был, но раскаялся, – монотонно выл он.

Голова Миколы болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.

– Огласи свой грех, сын мой! – потребовал священник, кропя пространство.

– Я убивец, убивец, убивец! – Крик сверлил низкое серое небо.

Толпа замерла, боясь выдохнуть.

– В то полнолуние поймал и растерзал человека, его кровь на моих руках, её не смыть, не стереть. Красное, всё красное, прости меня, милостивый Господь! Он вор, вор он, вор! У князя Никиты вытащил шкатулку, а я это видел, но не мог ничего сделать. Он плохой человек, у него два лица, не зверь, как я, а кто-то страшный, злой, злой, злой! Я подкараулил его в прошлое полнолуние и разорвал, зверь не мог терпеть, вырвался на свободу, горячая, влажная, солёная кровь течёт, как железные реки!

Микола забился в припадке, затылок его глухо стучал о брусчатку, а ноги дёргались, будто в диковинном танце. На миг Кружинскому послышался скрип механизма музыкальной шкатулки и отзвук той самой мелодии. Он понял: Силантьева нет на этом свете, – но испытывал не жалость, а страх. Кто следующий?

⁂

Александр, растерянный, бледный, пришёл к нему сам. Апрель баловал теплом, молодая клейкая зелень распускалась, обещая близкое лето.

– Представляешь, сегодня совершенно случайно встретил Рокотова. Оказывается, их корабль только вернулся с зимней вахты. Мы разговорились на удивление по-дружески, кажется, он был рад увидеться. Илья осунулся, подурнел, очень жаловался на здоровье, сослуживцев, команду, мечтал уйти в отставку и переехать в родную деревню. Ты знал, что на его попечении старуха мать и две малолетние сестры? А ещё он вручил мне это. Просил подержать у себя, пока не найдёт подходящую квартиру.

Ледяная игла ныла в сердце Кружинского, он точно знал, что за предмет, закутанный в цветастую шаль, держит его товарищ.

Алексей сжал кулаки, застонал сквозь зубы:

– Зачем, Саша, зачем? Ты же разумный человек, ты видел, что сталось с остальными, а теперь сам берёшь эту дрянь, тащишь к себе! А знаешь, давай сожжём её! Или утопим в канале! – Он судорожно вцепился в предплечье Летнина.

– Пусти, сумасшедший! Что на тебя нашло? Это всего лишь расписной деревянный ящик. Посмотри, какой необычный узор, какая тонкая резьба. Зачем уничтожать произведение искусства?

– Глупец! Ты играешь с силами, которые сметут тебя, как пушинку, раздавят всмятку. Вспомни пророчество сфинксов.

Летнин обидно усмехнулся:

– Сфинксы? Опомнись, брат! Мы были пьяны, расстроены, мало ли что может показаться.

Алексей на секунду потерял дар речи, но быстро опомнился:

– Саша, что ты говоришь?

– И правда, что с тобой говорить? Не мечите бисер перед свиньями! Прощай, Алексей! Рад был знакомству! – Громко хлопнула дверь.

Больше Кружинский не видел друга живым. Уже в мае он подслушал в трактире на Троицкой разговор двух морских офицеров. Обсуждали они, как старший лейтенант с «Царицы Александры», напившись балтийского чаю, в беспамятстве запорол трёх матросов за то, что неправильно отдавали честь, а потом был зарезан озверевшей командой. Громкое дело замять не удалось, капитана ждал трибунал, а виновных в расправе матросов – каторга. На «Царице Александре» служил любимец женщин Илья Рокотов. В тот же вечер, кружась как загнанный, Алексей набрёл на лавочку и договорился со старикашкой торговцем. Похороны Саши стали последней каплей.

Сейчас, стоя на Пикаловом мосту, он молился или бредил, умоляя неведомое помочь, обещая всё, лишь бы спастись от гибели. И его услышали: бледно-сиреневая молния расколола небо, стеной рухнул ливень, скрывший затаившийся город.

Уже утром 2 августа 1914 года как пожар разнеслась новость: началась германская кампания. Первый добровольческий медицинский поезд уносил медбрата Алёшу Кружинского на смертные поля. Он не боялся гибели, улыбаясь оскаленному черепу в ответ, но чёрное крыло смерти миновало его. Он сдержал клятву, забросил театр и отказался от кокаина, проживая жизнь