Российский колокол № 2 (51) 2025 - Литературно-художественный журнал

Пальцы Имармени скользили по поверхности мозаики, едва касаясь её фрагментов. На полотне шириной метр и длиной метра два соседствовали плотно пригнанные друг к дружке осколки самых разных цветов и фактур: куски красного кирпича и тёмно-синего кафеля, фрагмент оконной рамы, белый пластик и что-то чёрное, глянцевое, бамбуковая палочка, серый пластилин, осколок блюдца…

– Что они означают? – тихо спросила Имармени.

– Не слишком ли много вопросов для одного дня? – вздохнул Поймен.

Он подхватил с пола ветошь и снова прикрыл панно.

– И не пора ли обедать?

За столом Поймен ответил на все вопросы Литы, включая самую коварную повестку дня: «где будет спать гостья» и «что будет есть её огромная собака». А затем посвятил всё внимание чечевице с консервированной свининой и предоставил слово хозяйке.

Та с упоением рассказывала о себе; затем – почти так же долго и подробно – о своём возлюбленном: об умениях Поймена, подвигах Поймена, достоинствах Поймена. Искатель заметил, как гостья улыбается, поглядывая на него, расцветшего от слыханной сотни раз похвалы.

Ему почему-то стало стыдно.

⁂

Новая луна была похожа на монету, почерневшую от времени, – такую древнюю, что небесный мастер стирал тень веков бережно, начиная с самого краешка.

Луна росла, и с ней – ожидания Поймена от грядущей ярмарки.

Дни напролёт искатель торчал в мастерской, заканчивая работу над новыми богами, латая шкурки старых и пытаясь сделать богиню из обыкновеннейшей женщины.

В дело пошли лучшие находки. Из серебристой проволоки, линз и зеркал Поймен сделал венец с «ловушкой для солнца». На свету он так сиял, что затмевал саму Имармени. Пришлось экспериментировать с солнечной пылью, которую Поймен берёг для богов, задуманных ослепительно-золотыми. Изукрашенная ею Имармени сияла с головы до ног. Но теперь не хватало цветов.

И Поймен звал в мастерскую Агапи, юную травницу, смешливую и добрую. Когда она случайно пересекалась с Агатоном, приходившим в гости к Поймену, тот краснел как мак; Агапи дарила ему колокольчики. Венец Имармени она украсила овсяными колосьями и белыми цветами. Искательница раздражалась, когда Поймен возился с ней, как с куклой, но Агапи успокаивала её.

Вечерами Поймен объяснял искательнице, как двигаться, реагировать на посетителей и смотреть на тех, кто будет интересоваться ею. После первого же такого вечера Имармени заявила, что устала быть «статуей», и попросила разрешения разбирать в мастерской Поймена её собственные находки. Поймен великодушно разрешил, и с тех пор утренние часы искательница проводила у окна мастерской: здесь из её стёкол, крючков и зеркал вскоре выросла целая конструкция. «Разбитое сердце» Имармени рассыпало блики по всей мастерской. Разбирая свои «сорочьи радости», Имармени тихонько напевала.

Слушая её, Поймен чувствовал: всё получится.

⁂

Недоверчиво косились, проходя мимо, добросовестные покупатели, пришедшие на ярмарку за «простым». Хитро щурились, склоняясь над прилавками, скупщики всяческого добра. Воришки, как водится, прятали глаза.

Сидя меж клеток с богами и божками, женщина в ослепительном венце умудрялась оставаться незаметной. То и дело трогала цепочку на шее, будто нащупывала ненадёжное звено, чтоб тайком разомкнуть его.

По пути на рынок она выспрашивала, сможет ли найти здесь других искателей, но, подъезжая к торжищу, Поймен накинул ей на шею эту цепочку.

– Чисто символически. Чтобы они знали, чья ты, – пояснил он.

Но теперь её не занимали ни чужие находки, ни изысканная магия умельцев, ни запахи пряностей. Она боялась.

Поймен чувствовал страх Имармени, даже когда поворачивался к ней спиной, чтоб подойти к прилавку и перекинуться словом с каким-нибудь редким ценителем «непростого».

Ярмарку проводили на многоярусных руинах огромного амфитеатра. Что здесь было раньше, почти никто не знал. «Непростое» – например, никому не нужные книги, помогавшие вспомнить названия древних театров и стадионов, карты, изображавшие утраченный мир разноцветным, почти весёлым, или чудеса, которые могли позволить себе только богачи, – меняли на верхних ярусах. «Простое» – на нижних. Чем ниже, тем проще. В самом низу, на «арене», торговали снедью.

Поймена угораздило выбрать место напротив другого торговца «богинями» – правда, другого толка. В шатре чернокожего толстяка ждали своих покупателей три девушки.

Поначалу Имармени глазела на толстого торговца с таким отвращением, что Поймену пришлось попросить её скрыть свои благородные чувства. Она скрыла, и тотчас обаяние, которое должно было принести Поймену удачу, угасло вместе с её искренностью. Имармени молчала.

Люди, которые могли позволить себе его товар, проходили мимо.

– Я услышу тебя сегодня? – тихо спросил Поймен, склоняясь к «богине».

Та молчала.

Торжище гудело, как растревоженный улей. Боги и божки верещали, шелестели, бубнили в своих клетках, поглядывая на Поймена сквозь прутья. Имармени терзала цепочку на шее и мрачно следила за девушками, восседавшими у шатра напротив.

Их шеи обвивали цепи потолще.

– Имармени, – снова обратился к ней Поймен, – мы договаривались.

– Я не буду петь, – огрызнулась женщина, – если соберутся люди, они придут и к нему.

Она указала на толстяка.

Поймен развёл руками. Просить торговца уйти – значит ввязаться в скандал, беспочвенный и бесполезный.

Ещё бесполезнее бросать выбранное место – новое не найдёшь; а и найдёшь – потеряешь драгоценное время.

Поймен закипал. В груди комом разрасталась ярость. Не напомнить ли ей, богине-искательнице, что он, Поймен, решает, что к месту, а что…

Раздался звонкий хлопок; толстый торгаш прикрикнул на одну из девушек. Поймен увидел, как та хватается за пылающую щёку и опускает голову, пряча слёзы.

Имармени следила за торговцем, будто выбирая, как именно его прикончить. Тонкие пальцы искательницы впились в цепочку.

Поймен ненавидел себя.

«Нельзя так, – думал он, направляясь к толстяку. – Нельзя кричать на неё. Нельзя угрожать. Нельзя быть как он».

Задав торговцу пару вопросов, Поймен вернулся к искательнице. Шепнул ей:

– Я выкуплю их, если ты будешь петь.

Имармени уставилась на него как на ошалелого.

– Но тебе не хва…

– Мне хватит, – заверил искатель, – и если будут покупатели, я получу больше, чем отдам.

Имармени молчала. Поймен видел: она не верит ему.

– Обещаю, – сказал он.

И, выудив из кармана ключ, отпер замок на серебристой цепочке. Та с едва уловимым звоном соскользнула с плеч искательницы. Поймен подобрал её.

Спросил:

– Так легче?

– Петь? – улыбнулась Имармени.

– Верить.

Женщина кивнула.

И превратилась в богиню.

Когда она встала, расправив плечи, высоко подняла подбородок, собрав солнечным венцом ослепительные лучи, воздела руки к небу и вдохнула глубоко – так, чтобы песня в самом деле зазвучала, – Поймен и сам на мгновение поверил, что наконец отыскал что-то настоящее.

⁂

Песня Имармени текла неспешно. Она ещё не отзвучала, а люди уже разобрали половину его товара. Народ толкался у прилавка; кто-то нетерпеливо выспрашивал что-то у искателя, кто-то, протягивая руки, пытался коснуться Имармени; отшатнувшись, та продолжала петь.

Но вот она затихла, склонила голову, как на поклонах, словно руины по секрету напомнили ей: сотни лет назад здесь был театр.

Это был успех. Поймен не успевал пересчитывать ценности, которые богачи выменивали на богов всех мастей. Фамильные драгоценности и редчайшие пряности, семена и таблетки, свечи и соль, зеркала и всевозможное оружие… Это был оглушительный успех, и Поймену приходилось усиленно делать вид, что он не удивлён: что вы, такой ажиотаж – обычное дело.

Трёх девушек Поймен выменял у толстого торговца на старинный кинжал, мешок табака и груду самоцветов. Имармени освободила их, когда бывший хозяин покинул торжище. Провожая их, Имармени на несколько минут скрылась из виду.

Как только Поймен задал себе вопрос, не удерёт ли она вместе с ними, искательница вернулась за прилавок.

Несколько весьма богатых оригиналов интересовались, продаётся ли поющая богиня. Поймен мотал головой, любезно улыбался и тут же предлагал альтернативу:

– Вот посмотрите на Айхи – слыхали, как позвякивает? В медном брюшке Айхи – металлические диски на тонких прутьях. Систр – так назывался инструмент, из которого я их вытащил; да, на нём играет этот бог; нет, он не новый, ему шесть тысяч лет; да, он поможет в музыкальных начинаниях… Что? Нет, он точно так же не поёт, простите.

Когда место пыльного торжища заняли желтоватые сумерки и поч-ти все скамьи амфитеатра опустели, к прилавку Поймена подошёл приятный седоволосый человек.

Склонившись к уху