Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

Малыш, спи! Малыш, спи!

Куда ушла твоя кормилица?

Она ушла далеко, к бабушке в дом,

К бабушке в дом

Через холмы и долины.

Скоро она принесет тебе

Рыбу и красный рис,

Рыбу и красный рис.

Однако вовсе не обстановка была поводом для молитвы, с которой Ханано, как только достаточно подросла, чтобы начать лепетать слова, укладывалась на ночь в свою детскую кроватку. Это произошло намного раньше, в тот памятный день, когда мне в руки попали те самые замечательные «Сказки западных морей». В одном из тонких томиков из плотной бумаги, перевязанных шелковым шнуром, было маленькое очень мелодичное стихотворение, которое я запомнила, совершенно не подозревая, что спустя годы буду учить ему, правда, облеченному в чужие, незнакомые слова, собственного ребенка. Стихотворение звучало так:

Теперь я ложусь спать.

Я молю Господа хранить мою душу.

Если я умру во сне.

Молю Господа, чтобы он спас мою душу.

Я прошу во имя Иисуса.

В Японии есть поговорка: «Лишь руки младенца способны завязать узел, который соединит две семьи». Поскольку японский брак — не дело отдельных людей, я никогда не примеряла эту поговорку к нам с Мацуо, но однажды некая таинственная сила открыла мне эту истину — с помощью случая, который сыграл неожиданно важную роль в моей жизни и в жизни моего мужа.

Для Мацуо всегда была крайне важна его работа. Думаю, до появления ребенка, она занимала первое место в его жизни. Мы с мужем были хорошими друзьями, но мало разговаривали друг с другом, разве что в чьем-то присутствии. В общем-то, у нас и не было общих тем для бесед. Мацуо был погружен в свой бизнес, а мои мысли занимали дом и новые друзья. Но с появлением Ханано все изменилось. Теперь нам было о чем говорить, и я почувствовала, что наконец начинаю узнавать своего мужа.

Все же в глубине души я считала, что малышка только моя. Я не замечала в ней никакого сходства с Мацуо, да и не хотела замечать. Я была вовсе не против, чтобы дочь походила на своего отца, но мне всегда казалось, что ребенок принадлежит лишь мне и моей семье.

Как-то, приехав в город по делам, я зашла в магазин мужа. Мацуо был занят, и я ждала его в кабинете. Рабочий стол был в полном беспорядке, а прямо посередине, словно яйцо в голубином гнезде, стояла необычная вещь, которую никак не ожидаешь встретить в переполненной всякими вещами конторе, — изысканная лаковая шкатулка прекрасной работы, с гербом. Такую вещь редко можно увидеть где-то, кроме музея. Я подняла крышку, и перед моим изумленным взором предстали три странных предмета: полоска зеленой бумаги, несколько маленьких кусочков глины, смятых детскими пальцами в грубый комок, и лопнувший воздушный шарик.

Я замерла, сердце учащенно забилось. Чувствуя себя так, словно непрошено заглянула в чужое сердце, я поспешно отвернулась. В этот момент ко мне пришло осознание того, что на моего ребенка претендует кто-то еще, и его любовь не менее сильная и нежная, чем моя. Вместе с раскаянием, я вдруг почувствовала, что во мне зарождается неизведанное прежде чувство к мужу.

Нас часто навещала наша дорогая миссис Уилсон, что сильно повлияло на Ханано. Миссис Уилсон всегда приносила букет для матушки, а на Пасху и семейные праздники вся наша гостиная щедро украшалась цветами из ее оранжереи.

Помню, когда Ханано было около года, она сидела на коленях у матушки возле окна и увидела знакомый экипаж, подъезжавший к крыльцу. Экипаж остановился, из него вышла миссис Уилсон. Заметив малышку, она помахала рукой в белой перчатке и улыбнулась. Солнце освещало ее статную фигуру в платье нежного гелиотропового цвета, а в руках у нее, как всегда, были цветы.

— Ой, ой! — закричала малышка, радостно хлопая в ладоши. — Цветочная тетя приехала!

Так детское воображение окрестило миссис Уилсон, и с тех пор она стала «цветочной тетей» для всех нас. Надеюсь, множество цветов, семена которых посеяли ее добрые руки, расцветут для нее заново, подарив покой сердцу и мир душе, когда придет ее срок отправиться в прекрасные сады за рекой.

С того момента, как Ханано научилась узнавать папу, он стал приносить дочери игрушки, и не успела она начать болтать, как Мацуо уже проводил большую часть своего досуга, играя с малышкой, качая ее на руках или даже беря с собой в гости к соседям.

Как-то в воскресенье после обеда, когда Мацуо ушел куда-то с дочкой, матушка сказала:

— Я никогда не видела более преданного отца, чем Мацуо. Неужели все японские мужчины так привязаны к своим детям?

— Ну, не знаю… — задумчиво произнесла я. — А разве американские мужчины не любят своих детей?

— Конечно любят, — отреагировала матушка, — но Мацуо теперь каждый вечер приходит домой пораньше, чтобы поиграть с дочкой, а на днях он закрыл магазин на целый день, чтобы свозить Ханано в зоопарк.

Я вспомнила отца, господина Тоду, других знакомых отцов… и вдруг японские мужчины открылись мне в новом свете.

— И все-таки японские отцы в чем-то уступают, — с горечью подумала я. — Американский мужчина может открыто выразить свои чувства, японца же сковывают условности. Они заставляют носить маску, сжимать губы, вести себя равнодушно. Как бы муж ни относился к жене, он не может публично выказать свою привязанность или даже уважение, да она и не ждет этого. Такое проявление чувств считается неприличным. Единственное время, когда достойному мужчине позволительно стать мягче, — это когда он находится рядом с маленьким ребенком — своим или чужим. Здесь появляется отдушина, допускаемая этикетом, но и тогда он должен руководствоваться некоторыми правилами. Отец становится товарищем своего маленького сына — они вместе борются, скачут, разыгрывают сцены самурайских баталий, но маленькую дочь мужчина любит с большой нежностью и принимает ее ласки с сердечным голодом, сила которого такова, что от боли сжимается сердце.

Мацуо проявлял ко мне чувства чуть более открыто, чем это было бы позволительно, если бы мы жили в Японии. Мы оба соблюдали этикет, и прошло много лет, прежде чем я поняла, как сильно на самом деле муж нас любил.

После того разговора с матушкой, я стала отправлять Ханано