Начало русской истории - Андрей Петрович Богданов

Кроме ташки на поясе непременно висел небольшой односторонне острый нож с прямой деревянной или костяной рукоятью – практически одинаковый в те времена у славян, финно-угров и скандинавов. Этот нож был вполне бытовым и ничем не напоминал кинжал. Лишь некоторые затейники могли иметь длинный односторонний нож-переросток: известный по всей Северной Европе скрасамакс в украшенных цветным металлом ножнах. Он крепился к степному поясу как степная сабля, на двух подвесах с кольцами. Такой «сабельный» подвес, известный в Степи минимум с IX века, а на Руси с X века, начал применяться на западноевропейских мечах только в XIII веке. Но в арабской Испании он был известен с XII века, как показывает найденный в степях Украины и хранящийся в Эрмитаже меч с каролингским клинком, в серебряном с арабскими надписями убранстве рукояти и ножен, носившихся на двух серебряных кольцах.

Женщины русов носили нож на груди, в ножнах, прикрепленных, как виделось Ибн-Фадлану, к обручу-гривне. Кроме этого, на них были богатейшие монисты из золота, серебра и зеленых бусин, каждая ценой в серебряный дирхем, а также браслеты на руках и на ногах, которые мы видели на жене знатного руса, добровольно ушедшей с ним в загробный мир. «А что касается каждой женщины из их числа, – пишет наблюдательный араб, – то на груди ее прикреплено кольцо или из железа, или из серебра, или меди, или золота, в соответствии со средствами ее мужа и с количеством их. И у каждого кольца – коробочка, у которой нож, также прикрепленный на груди. На шеях у них монисты из золота и серебра, так как если человек владеет десятью тысячами дирхемов, то он справляет своей жене одно монисто, а если владеет двадцатью тысячами, то справляет ей два мониста, и таким образом каждые десять тысяч, которые у него прибавляются, прибавляются в виде мониста у его жены, так что на шее какой-нибудь из них бывает много монист. Самое лучшее из украшений у них – это зеленые бусы из той керамики, которая находится на кораблях. Они заключают контракты относительно них, покупают одну бусину за дирхем и нанизывают, как ожерелья, для своих жен».

Массивные шейные гривны, в основном из серебра, богатые ожерелья и браслеты археологи действительно обнаружили с останками русских женщин в дружинных курганах. Наблюдения арабского путешественника, что русы отдавали добытые в походах ценности своим женщинам, полностью подтверждены. Это вообще характерно для предприимчивых, склонных к дальним и опасным походам мужчин, например – скандинавских викингов. С той разницей, что викинги не брали женщин в походы, тогда как у русов их в походах было очень много. Часть этих женщин составляли рабыни. Ибн-Фадлан сладострастно описывает, как русы, остановившись на Волге для торговли и построив себе большие деревянные дома на десять – двадцать мужей, прилюдно предавались с рабынями сексуальным утехам, каждый на своей скамье, не смущаясь обществом и даже появлением купцов, которым русы этих девушек собирались продать. Рекламный ход с демонстрацией девушек – «восторг для купцов» – был вполне оправдан. Продавали русы и мужчин – по единодушной оценке мусульманских купцов, это были сильные и красивые рабы. Полагают, что зримым отличием свободных мужей и жен от рабов было наличие ножа у женщины и более серьезного оружия у мужчины. Женской одежды, как и одежды рабов, арабские и персидские авторы не описывают.

Мусульманам русы туманно рассказывали о своем могучем государстве во главе с каганом. Оно якобы находилось где-то в землях славян, которых русы отважно грабили и облагали данью. В 930‑е годы упоминавшийся персидский ученый Ибн-Русте увлекательно рассказал о русах (ар-русийа) как чрезвычайно воинственном сообществе, живущем «на острове, окруженном озером. Остров, на котором они живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги»[131]. Но ни этот болотистый «остров», на котором русы все же могли бы оставлять свои семьи во время опасных торговых и военных походов, ни иная их археологически отличимая территория не обнаружены.

Я полагаю, что единой территории русов просто не было, иначе им не приходилось бы путешествовать с семьями. О реальном расселении русов говорят нам 48 больших курганных могильников воинов и купцов IX–XI веков с оружием и торговым инвентарем, расположенных вдоль старинных водных путей в Ярославской, Смоленской, Ленинградской, Псковской, Новгородской, Черниговской, Киевской, Витебской, Гомельской, Минской и других областях[132]. Лишь в Старой Ладоге, Пскове, Чернигове и Киеве они совпадают с расположением городов. Гнездовский комплекс, возможно, отмечает место старого Смоленска, да рядом с богатейшим Тимиревским могильником возник позже город Ярославль. Некоторые предположения историки делают и о расположении важных для русов святилищ славянских богов купцов и воинов Волоса и Перуна. Рискну предположить, что русы постоянно ходили своими путями и имели стационарные базы только для зимовок и для тех, кто не мог больше идти в поход.

Позднее восточные авторы, не ведая о существовании Русского государства даже после его просвещения при Ярославе Мудром, продолжали писать о русах, которые живут на острове в море, не пашут и не жнут, а только грабят славян и торгуют награбленным. Историки немедленно постарались локализовать их на острове Рюген в Балтийском море, невзирая на то, что археологически своеобразный ареал русов там тоже не прослеживается, а источник говорит о мифическом «острове в море» через два столетия после проявления русов на Руси и через столетие после создания Ольгой Русского государства.

Каган русов в восточных рассказах выглядит как цыганский король в мусульманском раю. Даже Ибн-Фадлан, весьма внимательный в личных наблюдениях, записал рассказ руса явно степного происхождения: «К порядкам царя русов (относится) то, что вместе с ним в его замке (дворце) находятся четыреста мужей из богатырей, его сподвижников, и у него надежные люди из их (числа) умирают при его смерти и бывают убиты за него. И с каждым из них девушка, которая служит ему, и моет ему голову, и приготовляет ему то, что он ест и пьет, и другая девушка, (которую) он употребляет как наложницу. И эти четыреста (мужей) сидят под его ложем. А ложе его огромно и инкрустировано драгоценными самоцветами. И с ним сидят на этом ложе сорок девушек для его постели. Иногда он употребляет как наложницу одну из них в присутствии своих сподвижников, о которых мы упомянули. И он не спускается со своего ложа, так что если он захочет удовлетворить потребность, то он удовлетворяет ее в таз, а если он захочет поехать верхом, то лошадь его подводится к ложу, так что он садится