Жизнь в эпоху перемен. Книга вторая - Станислав Владимирович Далецкий

Освободившись из тюрьмы в начале сентября, Иван Петрович собрал свои нехитрые пожитки, получил, как ни странно, своё командирское жалование за истекшие месяцы заключения, и выходное пособие, и отбыл без проволочек к семье с намерением забрать жену и детей и уехать в Вологду до наступления зимы.

С окончанием войны кое-какой порядок начал восстанавливаться в стране, и за три дня Иван Петрович добрался из Иркутска в Омск, а оттуда за два дня на повозке с кучером и тремя пассажирами доехал до дома, и, как обычно, внезапно, под вечер, появился на пороге кухни, где хлопотала тёща, которая лишь всплеснула руками, увидев зятя.

Сняв шинель, он прошел в дальнюю комнату, заслышав детский плач. Анечка как раз переодевала младшую дочку, когда Иван Петрович зашел в комнату и, тихо подойдя сзади к жене, обнял её за плечи. Испуганно обернувшись, она увидела мужа, но не кинулась ему на шею, а продолжала заниматься дочерью.

– У Лидочки начался жар, – пояснила Анечка, – боюсь, не случилась бы горячка. Видимо, простудилась, играя во дворе: днем-то тепло, но ветерок свежий, а много ли ребенку надо! Эх, не уследила за дочкой нашей, Ванечка, казни меня за это.

– Ладно, успокойся, – возразил Иван Петрович, склоняясь над дочерью, которую видел впервые. – Пока ничего плохого не вижу. Кашля нет, а жар может быть и от зубов, которые режутся у годовалого ребёнка.

Дочка, услышав разговор, перестала плакать и взглянула на отца голубыми глазами, точь-в-точь, как левый глаз у Ивана Петровича.

Только сейчас он обратил внимание на свою старшую дочь, которой уже было почти четыре года, стоявшую у окна на двор и внимательно разглядывающую незнакомого ей мужчину.

– Августа, иди сюда, и поздоровайся с папой, – строго сказала Анечка, подзывая дочку. – Разве это мой папа? – удивилась дочка. – Мой папа – офицер, и у него погоны золотые на плечах, а у этого дяденьки погон нет, и значит он не офицер, и не папа! – закончила дочка, рассматривая Ивана Петровича изумрудными глазами, точь-в-точь как его правое око.

– Ну вот, – рассмеялся отец, – Две у меня теперь дочки, и каждая ухватила себе по моему глазу. Осталось завести нам с тобой, Анечка, сыночка, чтобы у него были твои карие глаза.

– Какой сыночек, с этими двумя едва справляюсь, – возразила Анечка, прижавшись, наконец, к мужу и успокоившись от тревоги за дочку, которая, перестав плакать, заснула, пока родители обсуждали своих детей.

– А где Антон Казимирович? – спросил Иван Петрович жену, подавая старшей дочери плитку шоколада, которую он купил ещё в Иркутске ей в подарок. Дочь взяла плитку шоколада и, не зная, что с ней делать, сунула в карман платьица. Она никогда не видела шоколада, шоколадных конфет и других сладостей, которые исчезли у торговцев-лавочников ещё до её рождения. Даже сахар был большой редкостью в этих местах, но всё-таки знаком девочке заботами деда Антона Казимировича.

– С отцом моим случилось несчастье, – ответила Анна на вопрос мужа. – Он курильщик, и от этого у него отказала нога, и её пришлось отрезать выше колена, – так мне сказал врач. Сейчас отец находится в больнице под присмотром тёти Марии, и если всё будет хорошо, то недели через три мы привезем его домой, где будем долечивать, и месяца через два он будет уже сидеть, а потом через полгода или больше столяр смастерит ему культю из дерева, костыли, и он сможет ходить по дому. Такие вот у нас дела, как сажа бела.

Припозднился ты, Иван Петрович, с отпуском своим и нельзя мне с детьми уезжать из тёплого дома тётки Марии, на зиму глядя, в твой Иркутск. Отложим переезд до весны, да и отца в таком состоянии я оставить не смогу.

– Что же, Анечка, и мои известия не лучше: уволили меня из Красной армии, да не просто уволили, но и ещё ссылают в Вологду, а сюда разрешили заехать за семьёй на краткое время. Первого октября я должен быть в Вологде и отметиться в тамошнем ЧеКа, иначе будет считаться побегом. Так что побыть мне здесь можно дня три-четыре, за которые я надеялся управиться, забрать тебя с детьми и уехать в эту ссылку. Хотя Вологда – это древний русский город неподалёку от Москвы, и думается мне, что нам там будет лучше, чем в Иркутске, да и зима там не такая жгучая, как в Сибири.

От этих слов Анечка присела на кровать, дочка проснулась и снова начала плакать. Анечка стала успокаивать дочку, а Иван Петрович, взяв старшую дочь за руку, повёл её на кухню к бабушке, которая уже поставила самовар и собрала кое-какую снедь в честь приезда зятя. В это время в дом вошла тётка Полина, которая была у соседей, вскоре пришла и хозяйка дома тётка Мария, и всё семейство принялось чаевничать под рассказы Ивана Петровича об изменениях в его судьбе и планах на будущее устройство жизни.

Под грузом навалившихся невзгод Иван Петрович как-то обмяк, сник, и даже ночная близость с женою после года разлуки не доставила ему ожидаемой радости.

Но следующим утром он, к своему удивлению, проснулся бодрым и свежим, с ясной головой и созревшим решением, как быть дальше. За завтраком Иван Петрович поделился своими планами с женой и тёщей.

– Давайте поступим так, – начал Иван Петрович. – Мне необходимо через два дня уезжать отсюда, иначе не успею к сроку прибыть в Вологду и отметиться в ЧеКа. Поэтому я уеду один, устроюсь там на жительство, куплю дом хороший, начну учительствовать: я же не под арестом буду находится, а только под надзором. А весною, лучше в мае, вы все вместе приедете ко мне: Анечка с детьми, отцом и матерью.

Хватит вам Евдокия Платоновна с Антоном Казимировичем ютится по углам у тётки Марии. Будете жить с нами и со своими внучками. Вместе не пропадем и уедем из этой Сибири, куда Антона Казимировича сослали, а я оказался здесь по службе. У меня на Западе тоже есть отец, от которого я не имею известий уже пять лет: может, он уже помер, или болеет и не знает, что у меня есть жена и дочки, вот при случае навещу и отца, или его могилку.

Что случилось, того не поправишь, а нам надо с Аней дочерей растить и быть опорой им и твоих, Анечка, родителей поддержать на старости лет. Все согласились, и Иван Петрович пошел в больницу навестить тестя.

Антон Казимирович лежал в больничной палате на три кровати, ещё