Плачь, Маргарита - Елена Евгеньевна Съянова

Произнеся в ответ «нет», «да», «да», Грета вдруг вскочила и стала стремительно одеваться. Она так спешила, что без конца роняла что-то, и Гели, счастливая, подавала ей то шарфик, то перчатки, то заколку для волос, которые рассыпались у нее из-под серой меховой шляпки. Едва Грета убежала, Гели кинулась к окнам, но в этой части парка почти не было прожекторов, и она ничего не увидела.

Роберт ждал Маргариту у самого крыльца и тотчас протянул ей руку, чтобы она не упала, стремительно выскочив в полную темноту. Она только на мгновенье оперлась на его руку и тут же отдернула ладонь. Он хотел извиниться, начать объяснять ей что-то, но не стал. Все могло измениться за эти дни, хотя… Нет, не похоже.

— Что вы делали сегодня? — спросил он, чтобы как-то нарушить молчание.

— Ничего. Так… читала. А вы?

— Я сегодня был с сыном. Его привозили ненадолго.

— Я вас видела с ним в парке. У вас очень красивый мальчик.

— Да, к счастью, совсем на меня непохож.

— Станет похож, когда вырастет.

— Не дай бог!

— Необязательно внешне, но чем-нибудь — непременно.

— Думаю, я уже отдал ему все, что у меня было хорошего, — музыкальный слух и упрямство. Пойдемте куда-нибудь. Хотите в театр?

— Ночью?

— Во Франкфурте всегда было два ночных театра, именно театра, а не варьете. Это довольно любопытно, если, конечно, они еще живы.

— Вы любите театр?

— Иногда, под настроение.

— Тогда идемте, — кивнула Маргарита. — Только я не одета.

— Там это не важно. Это не Гранд-опера. Там все смотрят на сцену.

Когда они уже садились в машину, выехавшую на боковую аллею, Роберт случайно взглянул на три светящихся в правом крыле окна и прищурился: в одном из них уныло маячила тоненькая женская фигурка.

— А может быть… — начал он.

— Конечно! — воскликнула Маргарита.

— Тогда посидите в машине. Я за ней схожу.

Видимо, не стоило этого делать… Роберт подумал так, уже поднимаясь по лестнице. Грета могла обидеться… Продолжительная трезвость явно не шла ему на пользу.

Через несколько минут он возвратился к машине, ведя под руку смущенную Ангелику. Она бесшумно скользнула на заднее сиденье и забилась в уголок.

Лей хорошо знал город и, сделав с десяток крутых зигзагов по франкфуртским улицам, вырулил на площадь муниципалитета, где их нагнала охрана СС, а затем, свернув к набережной, промчался прямо через городской парк, порой маневрируя между стволами, и наконец резко затормозил у длинного одноэтажного здания, выходящего фасадом на пруд.

— Год назад вот в этом сарае работал Йеснер. В феврале ему пришлось уйти из Берлинской драмы, — пояснил он. — Впрочем, это долгая история. Я сейчас узнаю, что там, и вернусь.

— Кто такой Йеснер? — тихонько спросила Ангелика.

— Леопольд Йеснер? Режиссер, наша гордость! Меня родители в детстве всегда водили на его спектакли. Я помню… «Ричард Третий». Представляешь, сначала чернота — неизвестность; потом красное — уже пролитая кровь, и наконец белый занавес — как очищение. Это нужно было видеть! А в «Гамлете» у него Клавдий походил на канцлера, а Гамлет — ты не поверишь — современный парень! Почему он ушел из Берлинской драмы?

Ангелику больше интересовало, кто такой Гамлет, но она постеснялась спросить и вместо этого почти шепнула:

— Ты на меня не сердишься?

— Сержусь. Как можно жить дома, в Германии, и не знать Леопольда Йеснера?

Гели хотела сказать: «Хорошо тебе! А меня мать если куда и водила в детстве, так только в кирху на соседней улице!» Но промолчала.

— А тебе какие нравятся спектакли? — спросила она. — Где все, как в жизни, или где все такое… ненастоящее?

— Знаешь, экспрессионизм я с трудом воспринимаю. Сейчас в моде сюрреализм, а это еще труднее понять. Эстетика должна быть логична.

— Это почему же? Потому что в подсознании у нас неэстетичный хаос, которому на сцене делать нечего? — спросил возвратившийся Лей, захлопывая дверцу.

— А вы не согласны?

— У нас в умах сюр — куда же от него денешься?

— Но можно писать, как Брукнер. Или как Брехт!

— Брехт… — Лей поморщился. — «Трехгрошовая опера», конечно, изящный и эстетичный реализм, но… По-моему, у подсознания больше прав в искусстве, чем вам кажется. А реализм — всегда политика. И всегда плагиат.

— Брехт не плагиатор! — возмутилась Маргарита. — Это у Джона Гея не характеры, а тени!

«Как будто не по-немецки говорят, — огорчалась, идя за ними, Ангелика. — Ничего не понимаю».

Войдя в здание, вокруг которого царила тишина, они неожиданно обнаружили, что там полно народу. В фойе без кресел и стульев сотни три молодых людей, собравшись группками или блуждая поодиночке, курили, переговаривались, кое-где — жарко спорили. Все они были в основном очень молоды, ровесники девушек — скромно одетые, с приятными лицами, на которых не было ни скуки, ни оголтелости.

— Что здесь сегодня? — спросил Лей у одного из ребят в длинном, до колен, шарфе, трижды обмотанном вокруг шеи.

— Университетский театр, — вежливо ответил тот.

— А пьеса?

— «Человек-масса» Эрнста Толлера.

— Останемся? — спросил Роберт девушек.

— Конечно! — воскликнули обе.

— А почему вокруг так тихо? Это что, запрещенный спектакль? — поинтересовалась Маргарита.

Лей пожал плечами.

— Пьеса не запрещенная, но, если пронюхают нацисты, будет скандал, — отвечал за него парень в шарфе. — Никому неохота связываться с этими тупоголовыми.

— Уже были эксцессы? — спросил Лей.

— Эксцессы — это мягко сказано. Мордобой.

— То есть появлялись парни в форме и начинали избивать актеров и зрителей?

— Нет, не так, — усмехнулся парень. — Вы, наверное, наших нацистов в деле не видели. У них другая тактика. Они хитрее. Достаточно появиться одному-двум в зале, и будет драка.

— Как же могут один или двое драться со всеми? — удивилась Маргарита.

— Вот как раз они-то драться и не будут. Они других стравят.

— Тупоголовые стравят умных? — уточнил Лей.

— В том-то и парадокс! — щелкнул пальцами парень. — Я сам этого понять не могу. Они же все кретины, знают одно — бей жидов и красных! И сами никогда в спор не вступают — у них на это мозгов нет.

— Так что же они делают?

— Бросают реплики. Вроде искр. Причем набор один и тот же, но кем-то умно составленный. В зале ведь всегда есть не согласные друг с другом, так сказать, на социальном уровне.

— Например, студент и рабочий? — снова уточнил Лей.

— Ну да. Или два студента — один голодный, другой — из богатеньких.

— Как же можно, поняв