Бег дней - Алексей Владимирович Спешнев

Мы вышли на улицу, миновали здание оперы и памятник Мицкевичу и направились к библиотеке Ассолинских. Я опять подумал, что Эоль голодна, и предложил зайти в цукерню.

В маленькой цукерне было тепло. Я заказал кофе и пирожки с картофелем. Эоль сняла свое фантастическое пальто и, сладко потянувшись, прижалась спиной к кафельной печке.

— Дома у меня очень холодно, — сказала она с приятным, мягким акцентом. — Вы не осудите, если я у вас попрошу папироску?

Я протянул ей пачку московского «Казбека» и дал прикурить.

— А я вас представляла совсем другим, — сказала Эоль. — Старше. И строже. Странно…

— Что именно?

— Нет, ничего.

Я налил ей и себе кофе из коричневого кофейника, спросил:

— Вы всегда жили во Львове?

— В Варшаве. — Эоль внимательно усмотрела на меня. — А вы русский?

Я кивнул.

— Тоже странно.

— Почему?

— Не важно… Это я так. — Она затянулась папиросой. — Знаете, когда вошли ваши войска, я решила повеситься…

Я растерялся не зная, что сказать.

— Но почему?

— Я жила одна в пустом, заброшенном доме… Но я не хочу… не могу об этом сейчас, простите…

— Нет, вы должны!..

В глазах ее сверкнули слезы.

— Потом… Не надо!..

Когда мы снова вышли на мороз, она подвязала свое мужское пальто веревкой.

— На этой веревке… хотела повеситься.

В библиотеке она вела себя как опытная читательница. Книги, заказанные для меня, были переложены закладками.

Мы сели у окна, чтобы никому не мешать, и Эоль сказала:

— Сегодня я вам переведу выдержки из «Писем с дороги». Это в этом томе. А второй и третий на абонементе Юлиуша Гардана. Он тоже читает теперь Мицкевича.

— Он здесь?

— Сегодня еще не приходил.

Во второй половине дня мы отправились к Бой-Желенскому. Эоль кинула весело:

— Вы с таким ужасом смотрите на мое пальто и эту веревку.

— На веревку, — сказал я.

— Хотите, чтобы я вам объяснила?

— Если тяжело…

— Я вам доверяю.

И я узнал ее историю. Она окончила университет. Писала о спорте для женских журналов. И немного об искусстве. Прилично зарабатывала. Решила, что может позволить себе летом немного отдохнуть. Отправилась в горы, кажется, в Польские Татры. Поселилась на ферме. У ее хозяев не было радиоприемника, и почтальон поднимался в их одинокий дом редко — два-три раза в году.

Эоль понадобилось отправить письмо. Она спустилась в долину, и ее беспечный мир рухнул. Она увидела беженцев из Варшавы, обозы с изувеченными людьми, узнала, что уже две недели идет война и растерзанная Польша истекает кровью, а ее родители и все близкие погибли.

Эоль осталась одна на всем свете.

Она не возвратилась на ферму, бросила все — рукописи, платья. Все. На попутных машинах с трудом добралась до Львова. Встретила здесь знакомых варшавян, и они подтвердили, что родители девушки умерли под развалинами. Начались холода. Кто-то подарил Эоль мужское пальто. Она поселилась в пустующем особняке на окраине города и решила умереть.

— Мы пришли, — сказала Эоль и показала на дом с барочными украшениями. — Знаменитый мицкевичелог живет здесь.

К моему удивлению, из парадного вышел… Юлиуш Гардан. Он тоже, видимо, не ожидал встретить меня тут и быстро промелькнул, неуверенно приподняв шляпу.

На втором этаже мы с Эоль остановились перед обитой войлоком дверью с медной дощечкой: «Тадеуш Бой-Желенский». Нам отворила горничная в крахмальном белом фартучке. Она помогла раздеться и сказала, что профессор нас ждет.

Пан Тадеуш встретил нас на пороге кабинета, плотный, с энергичным лицом. На нем был хорошо сшитый грубошерстный серый пиджак. Мицкевичелог был похож на пожилого американца.

— Адам Мицкевич? — словно пароль, весело произнес профессор и крепко пожал мою руку.

— Мицкевич и Пушкин, — улыбнулся я.

— Бардзо приветствую, — наклонил он голову и поцеловал руку Эоль. — Прошу.

Следующую фразу он произнес по-польски, и Эоль мне ее перевела.

— Здесь только что был Юлиуш Гардан, ваш будущий режиссер. Он проявляет живейший интерес к вам и вашей затее. Мне кажется, вам надо скорей познакомиться.

— Я не тороплюсь, — ответил я, — по некоторым причинам…

— Суеверие? — Пан Тадеуш вдруг расхохотался. — Понимаю, понимаю! Внешность Гардана вам не внушает надежд. Прошу сюда.

Кабинет Бой-Желенского отнюдь не напоминал горестное обиталище беженца. Вдоль стен поднимались застекленные полки с книгами. Позади дубового письменного стола, заваленного рукописями, стояла лесенка, а в полукруглом эркере темнели глубокие кожаные кресла. Все в этом кабинете было покойно, устойчиво, казалось, что хозяин обитал тут долгие годы.

А я ведь знал, что это далеко не так. Критик Елена Усиевич рассказала мне еще в Москве, сколь драматично сложилась поначалу судьба пана Тадеуша во Львове. Он был зарегистрирован как «неизвестный беженец» и должен был получить соответствующий паспорт, если не ошибаюсь, формы № 11. Узнав об этом, Усиевич разыскала Бой-Желенского, привела его в свой номер у «Жоржа» и велела никуда не выходить и никакого паспорта пока не брать. А сама отправилась хлопотать по учреждениям. Однако заступничество ее на первых порах успеха не имело. Только к исходу дня Усиевич удалось заинтересовать личностью варшавского профессора ответственного партийного работника, человека образованного, знающего польскую литературу и читавшего знаменитую монографию Бой-Желенского о Сервантесе в подлиннике. Это решило исход дела. Переночевав тайно в гостинице, пан Тадеуш наутро вместе с Усиевич отправился в милицию и получил паспорт полноправного гражданина СССР. Вскоре во Львове должен был состояться общегородской митинг по случаю воссоединения Западной Украины с Советским Союзом. Бой-Желенского попросили выступить на этом митинге, и он охотно согласился. Уже на трибуне ему вручил кто-то несколько листков, напечатанных на машинке: «Это ваш текст, профессор». Пан Тадеуш возмутился, а в эту минуту объявили, что ему предоставляется слово. Он подошел к микрофону, разорвал листки, заставив содрогнуться устроителей митинга, и произнес… великолепную речь, полную уважения к освободительной миссии Советской Армии и доверия к новой власти.

Усадив нас в кресла, пан Тадеуш натянул на голову академическую шапочку из черной саржи и заявил:

— Мне все еще хочется надеть ее набекрень. Вот так. — И, весело подмигнув, показал затем да корешки книг, поблескивавшие за стеклами над его головой: — Ужасно! Все тома, расставленные здесь, сочинил я. И какие-то безумцы перевели их на французский, испанский, немецкий, английский, японский. Вы не поймете, до чего грустно быть автором респектабельных изданий, быть профессором, академиком! Знаете, в чем мое истинное призвание? Писать для интеллектуального кабаре. В Варшаве у