Памяти солёная волна - Станислав Митрофанович Сахончик

глубоко сидя в воде и поплёвывая выхлопом, подошёл к борту. Промокших до нитки парней встречали как героев. Кислый Джо цвёл непривычно радостной улыбкой, отошедшие от шока мотористы наперебой делились подробностями, покрасневший Витя загадочно молчал. Трофейные буи загрузили в шифровальную каюту, один распотрошили радисты на запчасти. Вите подарили длинную антенну, которую он приспособил в каюте к своему приёмнику.

В принципе сбор буев в нашей бригаде практиковали все кто мог, но американские и японские «Орионы» на это дело особенно не реагировали и только иногда, выйдя на нашу волну, ругались на плохом русском языке по радио. И летали они всегда в строгом соответствии с международными правилами. Какая вожжа попала под хвост австралийцам, осталось для истории неясным.

После прохода Сингапурского пролива капитан собрал нас в кают-компании и от имени командира оперативной эскадры объявил Вите и экипажу катера благодарность.

Затем откашлялся и дополнил, что по приходе в порт Камрань Виктор Сергеевич назначается третьим помощником на танкер «Вилим», идущий в Коломбо. Соответствующий приказ адмиралом уже подписан, на новом судне его с нетерпением ждут, а он, капитан, со своей стороны желает уважаемому Виктору Сергеевичу успехов в службе.

В Камрани новоиспечённый Виктор Сергеич с маленьким чемоданчиком сошёл с борта, неся под мышкой лакированное чучело злополучного лангуста – подарок от кают-компании. Подарок ему вручил старпом с искренним пожеланием всемерно беречь своё достоинство. Виктор улыбнулся, покраснел последний раз и твёрдым шагом направился к кормовому трапу «Вилима», стоявшего у соседнего пирса.

Так с нашего горизонта исчез бесшабашный юный штурманец Манди, искатель приключений и мишень для беззлобных острот. Зато танкер «Вилим» приобрёл молодого, но уже опытного и весьма серьёзного третьего штурмана Сергеича.

Лейтенант Нгуен

В середине восьмидесятых наш танкер на пути в Аден зашёл во вьетнамский порт Дананг и встал на якорь на внешнем рейде. В море бушевал очередной декабрьский тропический циклон, и даже на мелководном рейде ощутимо покачивало. Было 30 декабря, и Новый год был уже на носу.

По согласованию с командованием капитан решил здесь отстояться, встретить новогодний праздник и средним ходом двигать дальше, на соединение с оперативной эскадрой, благо спешить было некуда – впереди ждали девять месяцев боевой службы в Красном море.

Для оформления прихода к нам прибыл бронекатер с командиром военно-морского района и отделением пограничников под командой молодого, но уже седого лейтенанта.

В окрестных джунглях в то время ещё бродили остатки не успевших удрать с американцами южновьетнамских рейнджеров, и они периодически оттуда постреливали, поэтому присутствие на судне вооружённых солдат было вполне оправданным. Хотя в принципе попадание пары хороших очередей зажигательных пуль из крупнокалиберного «Браунинга» [31] в танкер, имеющий на борту 11 тысяч тонн соляра, флотского мазута и авиационного керосина, гарантированно превращало его в огненный гейзер с нулевыми шансами на спасение экипажа.

После тёплого приёма изрядно подвыпившее вьетнамское начальство отбыло на берег, оставив пограничников с ручным пулемётом на борту.

Лейтенант, расставив посты, зашёл ко мне в лазарет. Ему явно нездоровилось, появились первые симптомы приступа тропической малярии. Я провёл его в изолятор, уложил на койку и доложил капитану. Тот быстро связался с береговой базой, однако из-за усилившегося шторма послать катер было невозможно. Надо было выкручиваться своими силами.

Я напичкал лейтенанта таблетками, через полчаса ему стало заметно легче, он заулыбался какой-то трогательно детской улыбкой. Его звали Нгуен, он был родом из-под Сайгона и воевал с двенадцати лет в болотах близ Кхе Сани. Несколько раз был ранен – почти всё тело в осколочных шрамах. Жена была учительницей, подрастали двое детей. Всё это мы выяснили с помощью сержанта, который немного понимал по-русски.

Измученный лихорадкой Нгуен уснул, а мы быстро убежали встречать Новый год. Учитывая ситуацию, капитан ограничил празднество бутылкой сухого вина на четверых и песнями судового ансамбля без ограничений. Всё завершилось скромным салютом из сигнальных ракет, да слегка подвыпившие вьетнамцы пустили в небо пару трассирующих автоматных очередей, что вызвало нешуточный переполох на берегу.

Нгуену под утро стало заметно хуже, приступы участились, он скрипел зубами и обливался холодным потом, его худенькое израненное тело сводило судорогами.

Мы по рации связались с нашим плавучим госпиталем и постоянно консультировались с инфекционистом, держа Нгуена на капельницах. Он вёл себя на редкость мужественно – когда боль его отпускала, улыбался своей детской улыбкой, что-то рассказывал на своём певучем языке и даже пел слабым голосом вдвоём с сержантом. Сержант потом тихо плакал в коридоре, почему-то думая, что Нгуен непременно умрет. О своём долге лейтенант, однако, не забывал, я несколько раз его ловил на пороге изолятора, когда он порывался проверить посты. Однажды я даже застал слабо улыбающегося Нгуена за чисткой оружия, у него был здоровенный трофейный американский «кольт» 45-го калибра, который хоть и был явно не по росту, но очень ему нравился. Нгуену он достался при разгроме артиллерийской базы американцев в Тан Лам и всё время был у него под рукой.

Через два дня шторм стих, к борту подошёл бронекатер с вьетнамскими врачами и женой Нгуена. Побледневшего и слабого Нгуена мы на руках отнесли в тесный катерный кубрик. Я подарил ему для детей свою любимую сингапурскую куклу-обезьянку в морской фуражке, он отстегнул мне плетёный ремешок от пистолетной кобуры. Распрощавшись с Нгуеном, его заплаканной от радости женой и вьетнамскими коллегами, я вернулся к себе в опустевший лазарет.

В каюте меня ждал приятный сюрприз – громадный букет тропических орхидей, четыре бутылки рисовой водки с «убойными» градусами и вьетнамская шляпа «нон» из рисовой соломы. К букету была приколота записка с корявой надписью печатными буквами «спасиба!».

Цветы, как и положено, завяли на третий день, водка, к сожалению, пережила их ненадолго, а изрядно повзрослевшая шляпа висит у меня стене квартиры до сих пор, напоминая о дальних плаваниях и мужестве маленького вьетнамца-пограничника.

Нгуен несколько раз передавал мне приветы через наших морских врачей, бывавших в Дананге, но больше увидеться нам не довелось.

Я много раз встречался с вьетнамцами, поражаясь силе духа этих людей, выигравших тяжелейшую войну с Америкой и недавно давших по зубам китайцам в Лангшоне и Каобанге. Когда своими глазами видишь горы оружия и снаряжения, брошенного американцами и сайгонской армией во время бегства с прекрасно оборудованных военных баз, стада ржавеющих танков и шеренги трофейных реактивных самолетов на базе Камрань – понимаешь, что такой народ и таких людей, как лейтенант Нгуен, победить невозможно.

Морская педагогика

Над Русским островом весело сияло