Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Избёнка, крохотная да кособокая снаружи, предстала перед ним изнутри добротными хоромами. Дубовые половицы блестели и сияли желтизной начищенного дерева. Широкие окна пропускали внутрь горницы потоки солнечного света, падающие на домотканые половички, на лавки, стоящие вдоль стен и застеленные такими же полосатыми половичками, на белёную большую печь, до того баскую да расписанную неведомыми Ивану узорами, что он невольно залюбовался. В красном углу барином разважился крепкий добротный стол, а на нём глиняные и деревянные миски с кушаньями. Под потолком висели рядами пучки трав и кореньев, гирлянды грибов, сучки и сучочки всевозможных форм да еловые лапы.

– Вот отчего так приятно пахнет тут, – сообразил Иван.

В шкапу у стены присоседились бочками друг к дружке склянки, туески, лукошки, корзинки, доверху наполненные сушёной ягодой, камушками, перьями, коряжками и ещё Бог пойми чем, Иван не посмел долго рассматривать и только развёл руками и произнёс вслух:

– Да как же ж это?…

До того дивной была разница между неказистой наружностью избушки и её внутренним убранством, что Иван и слов-то подходящих не мог подобрать, чтобы выразить своё изумление. Братья Мартын и Захар довольно усмехались в бороды, поглядывая на гостя, им явно по нраву было его удивление такому контрасту.

– Што? Не ожидал такого дива?

– Никак не ожидал. Разве ж такое может быть? Снаружи сарай сараем, уж простите, а внутри… Это ж царские палаты какие-то!

– Дак ты не забывай, чья это изба-то. Да и не всегда так бывает.

– Как это «не всегда»?

– А вот так. Когда к Маланье захожане приходили, так горница сворачивалась и представала перед гостями захудалой да убогой: паутина по углам, печь в саже, потолок горбатый да пол гнилой. А в другое время – раз – и станется вот эдака светлица, любо-дорого, глазу на загляденье, душе на усладу.

Снизу мяукнуло, коснулось штанины. Иван глянул под ноги – большой чёрный кот таращился на него снизу вверх жёлтыми лунами круглых глаз, мурча, как раскаты грома, тёрся об него ласково.

– Эва как тебя матушкин котейко приветил, – заметил Мартын, – Признал. Знать, не зря матушка нам про тебя наказ дала нынешней ночью.

– Ничего не понимаю, – Иван выдохнул, провёл пятернёй по лицу, взъерошил волосы, – Какой наказ, если матушки вашей уж полгода как в живых нет? И про горницу откель вам ведомо, коли вы тут и не жили? И кот вот ещё…

– Э, Иван, ты, видать до сих пор не понял, куда попал, – положил ему на плечо ладонь Захар, – Айда-ка к столу, проголодался ты, небось, с дороги, а у нас и окрошка имеется и квасок с погреба ледяной.

Иван, ещё больше смутившись и запутавшись – какой квасок, кто его старикам сготовил – протопал к столу, присел на лавку, и тут же перед ним оказалась миска с окрошкой, большая деревянная ложка, ломоть ржаного каравая и крынка с квасом, истекающая бисеринками ледяной росы.

– Ишь, квасок испотел-то как, пей, пей, Иван, не боись, не отравим, нам это незачем, – подбодрил Мартын и Иван взялся за ложку.

Уж до чего вкусно матушка его покойная готовила, а, однако же, такой окрошки и душистого хлеба он доселе не едал. Кот, ничтоже сумняшеся, взгромоздился тем временем Ивану на колени, улёгся, придавив парня своей немалой массой и затянул свою песню, мурча и помурчивая. «Кот-то экакой, – подумал Иван, – Ровно ягнёнок какой, а не кот. Сроду таких больших не видывал».

– Кот-то к нам на второй день пришёл, как мы приехали, – словно прочитав мысли гостя, начал рассказ Мартын, – Вышли утром на крыльцо, глядь – а там этот сидит, меховой увалень, да глазищами своими жёлтыми луп да луп, а они что свечки у йово горят. А под лапами у него с десяток мышей лежит. Дары свои принёс, вишь ли, нам! Ну мы что, кота в дом, мышей за забор, поняли, что матушкин он. Уж где полгода жил, не знаем, но да матушка явно его без помощи не оставила. Перебился как-то, а теперь вот в родные стены воротился. У, шалопут.

Мартын потискал кота за ухом и тот вовсе разомлел, а старик продолжил.

– То, что изба свою наружность меняет, про то матушка ишшо при жизни нам сказывала.

– Да ить вы в чужих краях жили, и сюда не наезжали, – начал, было, Иван, но Мартын пропустил его слова мимо ушей, то ли сделал вид, то ли и вправду не расслышал.

– И про то, что ты должон прийти нынче и штоб избу мы именно тебе отдали, тоже она нам сказала.

– Но… как?…

– И-и, сынок, да ведь ведьмы всё могут. Ну, а ежели не всё, то шибко многое. Хоть мы всю жизнь в чужих краях и прожили (опять же по наказу матери), но не было ни дня, чтобы она с нами не баяла и про дела наши не знавала. Ведьма, кады надобно ей, так делает – к печи подходит, заслонку открывает, да зовёт, кого ей нужно. На ветер читает. И тот человек слышит зов, откликается. Не со всяким так-то побаешь, знамо дело, а только с тем, кто сам ведает да кумекает кой-чего, кто миру навьему открыт и готов слышать. Ежели кто не верит в чудеса, дак с йом и баять бесполезно, не услышит, не поймёт. Как иначе, думаешь, мы про кончину матушкину прознали? А знак нам был обоим, хошь мы и живём в разных сёлах. У обоих в ту ночь, кады Маланья померла, под окном рябина надвое надломилась и повалилась, да и высохла вмиг на корню. В тот же час собрались мы с братом меньшим и поехали сюда, в родимый дом. Вот и нынешней ночью в трубе загудело, застонало, и услышали мы голос нашей покойной матушки. И сказывала она нам, что придёт, де, некий Иван, избу покупать. Отдавайте по той цене, которую в народ пустили. Сверх того не берите. Пущай вроде как гнилушки покупает. А я, де, ему покажу какова моя изба на самом деле, пущай не сумневается и берёт хатку мою.

Иван дожевал окрошку, во все глаза глядя на Мартына, и отхлебнул квасу из крынки, да закашлялся.

– Эт да, ядрён квасок-то, матушка его на корневище хреновом ставила, вырви-глаз! – похлопал Ивана по спине Захар.

– Хорош квасок, – просипел парень, откашлявшись, в глотке приятно захолодило, а после защипало и дышать стало будто вдвое легче.

– Он ишшо и пользительный, – вставил слово Захар, – Но рецепту не знаем, то уж матушкин секрет был.

– Хорошо, то, что через печь вы баяли – это я скумекал, – ответил Иван, – Но вот как же Маланья вам квас сготовила, ежели она уже с зимы на погосте лежит, того я никак не пойму!

– В домовине-то только ведьмино тело покоится, – почесал седую бороду Мартын, – А сама она волю имеет куда хошь ходить и дела воротить.

Иван сглотнул комок, внезапно вставший в горле.

– Как же это – куда хошь? Она, что же это получается, и ко мне ходить станет, ежели я избу куплю?

– Да не боись, думашь она к тебе кажной день на чай с пирогами станет шастать? У ей без того хлопот хватает. Можа и заглянет когда, только будет это по великой надобности. Так что, не переживай о том. Даже мы матушку свою после кончины не видывали, а уж тебе она и подавно не покажется без нужды.

– Ладно, коли так, – пробубнил Иван, пожав плечами, – Что ж, благодарствую, отцы, за хлеб-соль! Зело вкусны яства ваши, да пора и честь знать – к делу переходить. Зачем я пожаловал, вы ужо знаете – избу вашей матушки купить хочу. За сколь отдадите?

– Да сколь в народе говорят, за столь и отдаём – больше нам не надо, – отвечали братья.

– Тогда вот вам вся сумма, – и Иван положил на стол кисет с деньгами, – Пересчитывать станете?

– Нет, мы и так ведаем, что там тютелька в тютельку, пересчёт нам без нужды.

– Коли так, по рукам?

– По рукам, – и Мартын с Захаром и Иваном скрепили договор рукопожатием. – Мы из избы завтра на заре уедем, коли не против одну ночь подождать.

– Нет, конечно.

– А ты