Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

   Уж догнила в речной тени;

Взгляни: сутулый и седой,

С растрепанною бородой,

Тебе я говорю: прощай,

Усни спокойно: баю-бай!

Усните, зоркие глаза,

   Всегда смотревшие вперед, —

Чтоб вас не обожгла слеза

   Мелькнувших в памяти невзгод;

Зажмурьтесь крепче – день прошел;

И как бы ни был он тяжел,

Вас ожидает гавань сна,

И темнота, и тишина.

Усни и ты, мой дерзкий дух,

   Не знавший над собой узды;

Жар прихотей твоих потух

   И сумасбродные мечты;

Клянусь тебе, за эту прыть

Мне дорого пришлось платить;

Угомонись на этот раз,

Усни спокойно, – в добрый час!

Ты тоже усмири свой пыл,

   Любвеобильный Робин мой,

И трепетом бессильных жил,

   Прошу, меня не беспокой;

Пусть этим мучится юнец,

А ты истратился вконец;

Утихомирься, шалопай,

Улягся и усни. Бай-бай!

Усните же, мои глаза,

   Мечты и молодость, – пора;

Оттягивать уже нельзя:

   Под одеяла, детвора!

Пусть ходит Бука, страшный сон —

Укройтесь, и не тронет он;

Усните, баюшки-баю! —

Под колыбельную мою.

Тема Гаскойна – поэт в разгроме, поэт, проигравший партию с Судьбой и Временем. Он убаюкивает себя – в сон или в смерть – здесь это почти неразличимо. Рефрен Одена: «Sing, Big Baby, sing lullay» – явный отзвук гаскойновского зачина: «Sing lullaby, as women do».

В своих «Заметках и наставлениях, касающихся до сложения виршей, или стихов английских, написанных по просьбе мистера Эдуардо Донати» – первом в истории английской литературы стиховедческом трактате – Джордж Гаскойн подчеркивает, что главное в стихах не эпитеты и не цветистость речи, а качество «изобретения», то есть лирического хода, в котором обязательно должна быть aliquid salis, то есть некая соль, изюминка. «Под этим aliquid salis, – пишет он, – я разумею какой-нибудь подходящий и изящный ход (some good and fine device), показывающий живость и глубокий ум автора; и когда я говорю „подходящий и изящный ход“, я разумею, что он должен быть и подходящим, и изящным. Ибо ход может быть весьма изящным, но подходящим лишь с большой натяжкой. И опять-таки он может быть подходящим, но употребленным без должного изящества».

Что сделал Оден в своей «Колыбельной»? Он, по сути, позаимствовал у Гаскойна его fine device – «изящный ход», сделав свою вариацию на его тему.

Речь может идти даже не об одном, а о двух стихотворениях Гаскойна, стоящих за броским рефреном Одена, – не только о «Колыбельной Гаскойна», но и о другом замечательном стихотворении – «Охота Гаскойна», в котором поэт глядит на себя, старого младенца, глазами умирающей лани:

Methinks, it says, Old babe, now learn to suck,

то есть «Она как будто говорит: учись сначала, старый сосунок». «Old Babe» Гаскойна и «Big Babe» Одена – практически одно и то же; по-видимому, Оден сознательно цитирует свои любимые стихи.

2

Второе стихотворение, которое я бы хотел сейчас вспомнить, это баллада Одена «As I Walked Out One Evening». Мой перевод, конечно, далек от совершенства. Но поскольку для нашего анализа важнее всего лирический ход (device) и композиция, это не так важно.

Я вышел в город погулять

Я вышел в город погулять

   Однажды вечерком,

Народ на улицах шумел,

   Как рожь под ветерком.

Река катила волны вдаль,

   Сиял закатный свет,

А за мостом влюбленный пел:

   «Любви скончанья нет!

Я твой, я твой, любовь моя,

   Не разлюблю, клянусь,

Пока не свистнет Рак с горы,

   Не закудахчет Гусь,

Пока огромный Океан,

   В рулончик не свернут,

Пока Лосось не запоет,

   Луна не спрыгнет в пруд.

Что мне годов мышиный бег,

   Когда передо мной —

Жемчужина Вселенной,

   Венец любви земной?»

Но захрипели тут часы

   И хором стали бить:

«Ты Времени не победишь,

   Не стоит с ним шутить.

Прислушайся во тьме ночной:

   Ты различишь, дружок,

В ответ на каждый поцелуй

   Его сухой смешок.

Уходит жизнь, уходит жизнь,

   Мелея день за днем,

И Время всё в конце концов

   Поставит на своем.

Оно на яркий летний луг

   Обрушит снег и лед,

Расцепит руки плясунов

   И краску с губ сотрет.

О, погрузи свою ладонь

   В холодный ток реки;

Смотри, смотри, как в нем дрожат

   Лучи и пузырьки.

Тайфун гремит в твоем шкафу,

   В постели спит война,

И в чашке треснувшей сквозит

   Загробная страна;

Там нищий золотом бренчит,

   Там Волк с Овечкой мил,

Там дружно кувырком летят

   Под горку Джек и Джилл.

Вглядись, вглядись в ужасный мир,

   Забудь печальный бред;

Жизнь обольстительна, как встарь, —

   Да верить мочи нет.

Пускай тоска тебя грызет

   И слезы очи жгут —

Нелепым сердцем полюби

   Нелепый этот люд».

Умолк тяжелый бой часов,

   Был поздний, поздний час;

Река катила волны вдаль,

   Закат над ней погас.

У стихотворения Одена есть четкая композиционная схема. Оно начинается с характерного балладного зачина «As I walked out one evening».

Со второй половины второй строфы начинается речь Влюбленного, воспевающего свою «Жемчужину Вселенной»; она продолжается до конца пятой строфы.

После чего вступают Часы, которые вещают о всемогуществе Времени, опровергая речь Влюбленного: «Но захрипели тут часы / И хором стали бить: / «Ты Времени не победишь, / Не стоит с ним шутить…»

И так далее. Наконец, пятнадцатая строфа – эпилог и закольцовывание баллады. Лирический ход, «изюминка» стихотворения – в контрасте речей Влюбленного и Часов, в неожиданной силе и беспощадности, с которой опровергаются клятвы любви и утверждается господство Хроноса над Эросом.

Этот поэтический ход живо напомнил мне стихотворение другого выдающегося елизаветинца – Уолтера Рэли (1552–1616) «Природа, вымыв руки молоком»