Рэм - Микита Франко

— Да не…

Но тот уже пошел к столу с бутылками, на ходу перечисляя:

— Колу, виски, ром — что предпочитаешь? — взяв в руки бутылку с прозрачной жидкостью, спросил, играя бровями: — Водку?

— Да я не…

«Пью», — хотел закончить фразу Рэм, но его перебил чей-то сладенький голосок:

— Водочки ему плесни. Пусть мальчик расслабиться.

Он нашел взглядом девчонку, сказавшую это — она сидела в очень коротком платье у камина, положив ногу на ногу. Выглядела, как чья-то мама, но Рэм готов был поклясться, что видел её в школе.

Рэм почувствовал, как щеки начали наливаться жаром, хотя он не выпил ещё ни капли. Кожей чувствовал, как вокруг него медленно концентрировался интерес: все отвлекались от Шуберта, телека, камина, собственной выпивки, и вонзили в него любопытные взгляды. Рэм понял, что это испытание на взросление. Обряд инициации, как у мальчиков в древних племенах.

Елисей уже раскручивал крышку, с явным удовольствием наблюдая за реакцией Рэма. Он думал, как бы отшутиться, но чей-то девичий голосок сладко щебетал над ухом: — Ты что, стесняешься? Бери, не бойся.

Рэм сжал кулаки, сделал шаг к столу. Рука будто сама собой потянулась к небольшой рюмке, которую Синцов-младший ловко наполнил до краев. На мгновение Рэм застыл, глядя на прозрачную жидкость: водка казалась безвредной, как вода, но запах, бьющий в ноздри, вызывал желание поморщиться.

— Давай, чё ты! — засмеялся кто-то за его спиной, и этот смех словно сорвал стопор.

Рэм быстро взял рюмку, поднес её к губам, чувствуя на себе десятки взглядов. «Всё, просто сделай это. Один раз, и всё. Чего сложного?» — успокаивал сам себя.

Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Водка обожгла горло и мгновенно разлилась огнём по пищеводу. Казалось, что он сейчас вспыхнет, как свечка. Рэм постарался не кашлять, удерживая себя от желания зажмуриться, но лицо всё-таки скривилось.

— О-о-о! Вот это да! — Елисей засмеялся, хлопнув его по плечу. — Молодец, братан!

— Ну как, понравилось? — спросила та же девчонка у камина. Её насмешливый взгляд теперь казался внимательным, почти изучающим.

Рэм сглотнул и медленно кивнул, как будто обычное дело. Голова слегка закружилась, пол под ногами вдруг стал немного неустойчивым.

— Ну что, теперь сыграешь нам? — снова спросил Елисей, косясь на гитару.

— Да ну… — пробормотал Рэм.

Ему больше не хотелось привлекать к себе внимания, но, похоже, его настойчиво втягивали в какую-то игру.

— Давай, возьми! — парень в свитере снял со стены гитару — блестящую, как новая игрушка, — и протянул её Рэму. — Послушаем, что ты умеешь.

— «Мурку», наверное, — засмеялась та девчонка у камина.

Компания вокруг неё тоже захихикала. Смех был лёгкий, но с каким-то… подтекстом. Рэм, даже пьянея, продолжал чувствовать, что он не в их лиге. Ему не хотелось выглядеть идиотом, но и отказаться было бы слишком демонстративно.

— Да ладно вам, — пробормотал он, глядя на гитару. — Я мало песен знаю. И они простые.

— Ну, давай простые песни, — подхватила девчонка, покачивая в руках бокалом с вином. — Мы любим простое. Да, ребята?

Ещё несколько смешков подтвердили её слова. Рэм почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он подошёл к гитаре. Струны показались холодными под пальцами, даже слишком, и он немного нервно перебрал аккорды, вспоминая что-нибудь подходящее.

— Ну что, «Владимирский централ» или «Кино»? — бросили насмешливо за спиной.

Рэм не ответил. Но думал — что?

И на ум пришла только одна песня, которая может прозвучать в этой роскошной гостиной, с обитой бархатом мебелью и камином, не как уместная мелодия, но как высказывание. Как попытка себя защитить.

Он сел на стул, опустил голову, примеряясь пальцами к незнакомому инструменту, и, поднимая взгляд на собравшихся, хрипловато запел: Вот море молодых колышат супербасы,

Мне триста лет, я выполз из тьмы.

Они торчат под рейв и чем-то пудрят носы —

Они не такие, как мы.

Рэм пел, а сам думал: будто кто-то включил радио на неправильной волне. Всё вообще — неправильное. Даже идеально настроенная гитара в руках казалась ему дурацким инструментом, а их гаражная — не в пример лучше.

Но он продолжал:

И я не горю желаньем лезть в чужой монастырь,

Я видел эту жизнь без прикрас.

Не стоит прогибаться под изменчивый мир,

Пусть лучше он прогнется под нас.

— Однажды он прогнется под нас, — последнее он проговорил, а не пропел, убирая гитару.

Дальше начинались куплеты про друзей, большие и путанные — Рэм плохо их помнил. А здесь — всё что он хотел сказать.

Когда он замолчал, комната на мгновение погрузилась в тишину, несколько человек обменялись взглядами, раздались жиденькие, единичные аплодисменты, больше похожие на издевку. Елисей, поигрывая стаканом в руках, сказал с насмешкой: — Неплохо… для своего жанра.

Рэм снова почувствовал в его словах скрытое издевательство, словно он играл на потеху, как шут. Но вдруг за спиной раздался голос: — А мне понравилось.

Голос совершенно другой, не глумливый, не подростковый, и точно не принадлежащий никому из Елисеевой компании. Рэму не нужно было оборачиваться, чтобы его узнать, но он всё равно обернулся.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, с бокалом вина в руке стоял Синцов-старший. При его появлении все — включая Рэма — резко подобрались. Зазвякали бутылки, стаканы и бокалы — начали ныкать алкоголь, куда придется. Только Рэм сидел, придерживая гитару, обернувшись через плечо, и не шевелился. Тяжело дышал от волнения: это что же, Сергей его похвалил? Его? Жалкого пацана в огромных джинсах?

— Елисей, можно тебя на минутку?

Младший мгновенно поднялся, на глазах становясь шелковым. Пропала куда-то развязная вальяжность в движениях. Они вышли за дверь, и Елисея действительно не было где-то с минуту, не больше (в комнате в это время стояла тишина, никто не переговаривался), а потом он вернулся и несколько виновато сказал: — Ребят, всё, кроме вина, придется убрать.

Гости разочарованно загудели, а Рэм хмыкнул: жалкое зрелище. Поднявшись со стула, он прислонил гитару к стене и коротко бросил: — Я пойду.

— Куда же ты, Макарик? — елейно спросил Синцов-младший.

Девчонка у камина тоже поддела:

— Ему без водки теперь неинтересно.

Но Рэм уже закрывал дверь гостиной. Клял сам себя: нафига поперся? Он хотел смотреть на Сергея Александровича и быть поблизости от него, но взрослые в другой комнате, и всё, что можно расслышать — лишь отдаленные голоса из другой части дома. Пойти к ним, посидеть с мамой и папой? Будет смотреться там, как придурок. Даша не пошла, и правильно сделала.

Он заглянул в зимний сад, к родителям, только чтобы подойти к своим и коротко шепнуть, что уходит.

Отец, уже