Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам — голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.

Зубы скользнули по мочке уха — лёгкое, обещающее прикосновение.

— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.

Глава 2

Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею — властно и требовательно — и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.

Жёстко.

Требовательно.

Абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал — так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула — злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон.

Пусть будет сон.

Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас — только он.

Его рот был горячим — нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.

Руки сами потянулись к его плечам — к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него — не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй — жёстче, голоднее — и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе — так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого — прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само — непроизвольно, предательски — вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах — настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу.

Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала.

Не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался.

Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла их — и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.

Руны на теле пылали — медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.

Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон.

Да. Однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это — лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Сон.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

— Сон. — Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда — слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его рот — полный, жестокий — медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую-то... заинтригованную.

— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.

— Да. — Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах — твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке — медленно,