Император Пограничья 22 - Евгений И. Астахов

ответственность за содержание несут те, кто их пишет. Что даже без её участия всё равно найдётся другой человек, который озвучит всю эту информацию не менее умело. Лист бумаги в её руках перечеркнул это утешение. Суворин утвердил репортаж за три дня до атаки. Его почерк стоял на полях правок. Он знал, что на Гаврилов Посад идут Бездушные, и готовил информационное сопровождение, как готовят артиллерийскую подготовку перед штурмом. А она была стволом этого орудия. Её голосом, её лицом, её репутацией прикрывали не политическую интригу и не конкурентную войну. Прикрывали сожжённые тела в Тетерино и ребёнка, который перестал плакать, потому что страх стал его жизнью.

Сорокина опустила лист. Стрешнев протянул руку и взял папку. Прочитав оба документа, обозреватель «Вечернего колокола» побледнел и тяжело сглотнул, так что кадык дёрнулся вверх-вниз.

— Ядрёный корень, — пробормотал Вадим, и папка в его руках заметно дрогнула. — Моя статья… мне же тоже дали текст заранее. Готовый, отформатированный, с заголовком. Редактор позвонил, сказал: темка горящая, пускаем без правок от твоего имени. Я ещё подумал, откуда такая щедрость, обычно за авторство грызутся… А оно вон как. Они всё знали…

— Враньё! — коротко стриженый парень не унимался. — Подделка! Любой умелец нарисует вам такой документ за полчаса!

Пожилой журналист, молчавший весь день, повернулся к нему и произнёс негромко, без всякого выражения:

— Лёша, завали хлебало! Я тоже получил свой текст заранее. За четыре дня. И мне тоже сказали, что тема горящая, нужно пускать в печать без промедлений. Я не спросил, откуда такая срочность. Не захотел спрашивать.

Алексей осёкся. Его лицо исказилось, и он отвернулся, засунув руки в карманы.

Степан дал им время. Минуту, две, три. Потом заговорил снова, негромко и без нажима.

— Никто из вас не планировал убивать людей. Вы выполняли заказы, которые считали обычной работой. Редакция спустила тему, кто-то сверху заплатил, статья написана, гонорар получен. Кухня для вас привычная. Проблема в том, что ваши статьи были частью операции, в результате которой на Гаврилов Посад пустили тысячи Бездушных. Деревни уничтожены. Люди погибли. Когда правда вскроется, соучастников спросят первыми. И «я не знал» звучит убедительно ровно до того момента, пока кто-нибудь не продемонстрирует вашу платёжную ведомость рядом с фотографиями могил.

Он обвёл группу взглядом.

— У вас есть выбор. Вы можете помочь привлечь к ответу тех, кто всё это организовал. Тех, кто знал о Гоне заранее и использовал вас втёмную. Или вы можете молчать и ждать, пока всё вскроется само, а оно вскроется, и тогда объясняться будете уже не со мной, а со следствием и общественным мнением, которое будет искать козлов отпущения.

Тишина повисла над собравшимися. Туша Кощея лежала за их спинами, огромная и бессмысленная, противоестественная…

Молодая журналистка, дрожащая, как осинка, подняла заплаканное лицо и кивнула, не произнося ни слова. Стрешнев посмотрел на свои руки, потом на Степана, и тоже кивнул. Пожилой журналист сделал шаг вперёд.

— Мне нужны гарантии, что мою семью не тронут, — проговорил он глухо.

— Не тронут, — подтвердил Степан.

Сорокина стояла в стороне, и мысли её только набирали ход. Долгая головокружительная карьера. Тысячи эфиров. Многочисленные зрители, доверявших её голосу, её интонации, её взвешенным формулировкам. И вот эти два листа, перечеркнувшие всё. Она подумала о шефе: о его щегольских усах, о бокале коллекционного вина, которым он потчевал гостей в пентхаусе, о его мягкой улыбке, с которой он передавал ей правки.

Марина вспомнила, как он зашёл в гримёрную перед последним эфиром и произнёс на полтона теплее обычного: «Вы — голос Содружества, Мариночка. Десятки миллионов людей доверяют вашим словам больше, чем собственным глазам. Берегите это доверие». Берегите доверие… Она вспомнила пепелище в Тетерино, где сжигали тела павших, и захотела схватить хозяйственное мыло, чтобы отмыть кожу докрасна.

— Я не просто помогу, — произнесла Сорокина, и собственный голос показался ей чужим. — Я знаю, как работает машина Суворина. Знаю процедуры, знаю людей, знаю, где хранятся оригиналы утверждённых сценариев. Этого достаточно?

Степан кивнул.

— Более чем. Мы с вами свяжемся.

Алексей игнорировал происходящее, засунув руки в карманы. Он не кивнул и не подошёл. Молодая женщина в плаще тоже держалась в стороне, глядя куда-то мимо всех пустым взглядом.

Степан выждал ещё минуту, потом отвёл одного из охранников в сторону и негромко сказал ему несколько слов. Тот выслушал и отрывисто кивнул.

Тех, кто согласился, загрузили в фургон и повезли обратно. Сорокина сидела на скамье, прижав папку к коленям, и смотрела в тёмную стенку фургона. Молодая журналистка, чьё имя ведущая так и не спросила, уснула, привалившись к борту. Вадим сидел напротив, растирая ладони, словно пытался стереть с них что-то невидимое. Пожилой журналист закрыл глаза и дышал ровно, глубоко.

Лёшу и молчаливую женщину в фургон не посадили. Они остались на поляне, под присмотром охранников. Степан не объяснил зачем, и никто из уезжавших не спросил.

* * *

Настоящее

— Однако всё это грязная ложь.

Голос Сорокиной разнёсся по аппаратной, и первые две секунды никто не шевельнулся. Два десятка техников сидели за мнемокристаллическими панелями, склонившись над пультами, и смотрели на главную проекционную сферу, в которой ведущая «Делового часа» держала перед камерой листки сценария.

Ведущая смотрела прямо в записывающий кристалл и говорила ровно, без надрыва, с интонацией, отточенной годами прямых эфиров. Она перечисляла то, что видела собственными глазами: пустые деревни, могилы, монастырь, раненых рыцарей, пострадавших гражданских. Потом перешла к артефакту в черепе Кощея, обломкам вертолёта и боевым зомби. Каждый факт ложился в эфир, как патрон в обойму. Закончив с вещественными доказательствами, Сорокина подняла перед камерой лист с размашистой подписью «Утв. А. С. С.» и задала вопрос, от которого у Суворина побелели костяшки пальцев: как руководство канала могло готовить репортаж о Гоне за три дня до того, как Гон произошёл?

— Вырубайте! — Александр сорвался на пронзительный крик.

Ближайший техник вздрогнул и опрокинул стакан с чаем на панель. Суворин рванулся к переднему ряду пультов, расталкивая стулья.

— Вырубайте трансляцию, мать вашу! Сейчас же!

Техник-артефактор, сидевший за центральным пультом, оглянулся на Завьялову. Продюсер стояла у стены, прижимая к груди скрижаль со сценарием, и лицо у неё было белее листка бумаги. Она открыла рот, не издав ни звука, и техник, не дождавшись от неё ни подтверждения, ни отказа, повернулся обратно к пульту и дёрнул рычаг аварийного отключения.

Главная проекционная сфера мигнула и погасла. Одна за другой потухли