Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

В этот раз импульс для гуманитарных наук был обусловлен, прежде всего, инновациями и (пере)открытиями в лингвистике и семиотике (теории знаков).

Призрак структурализма.

Поскольку вся научно-исследовательская деятельность также являлась знаковой деятельностью (от абстрактных формульных языков физики до протоколов этнологов), правила, управлявшие ею, были, следовательно, и правилами, регулирующими всякое исследование. И тот, кто ознакомился бы с правилами, лежащими в основе всего структурированного обращения с символами, получил бы в свои руки настоящий ключ к всесторонней расшифровке своей собственной, да и любой другой культуры знаний.

В этом же предположении заключалась руководящая установка и надежда так называемого структурализма. Будучи применимым ко всем областям знания и культуры, он поставил задачей рассматривать всё, что должно и может что-либо значить для человека, как связанное и структурированное определенной знаковой системой, а затем точно описывать и упорядочивать эти системы и уже оттуда приступать к поиску более глубоких правил, которые управляли созданием всех этих систем и обусловливали его [424].

Особенно в искусстве и художественной критике, в лингвистике и текстологии этот поворот обещал решающие прорывы: подальше от более или менее равнодушного, пошлого, предвзятого и в конечном счете буржуазно-покровительственного сочувствия к умам других людей посредством их текстов. К окончательно истинному, устанавливающему правила и установленному правилами пониманию чисто фактической и, таким образом, трезво истинной научности! Там, где имелась интерпретация произведения, сначала следует провести структурный анализ (как произведение выстроено в качестве знаковой системы?). Там, где биографические несоответствия между произведением и автором затрудняют доступ, холодность анонимного описания произведения решающим образом проясняла ситуацию!

Учитывая дух времени, было бы настоящим чудом, если бы «Слова и вещи» Фуко не вызвали такого ажиотажа сразу после публикации в качестве «археологии гуманитарных наук». Особенно это касается их десятой, последней главы, озаглавленной «Гуманитарные науки».

Прееелесть.

Даже следуя в определенной степени структуралистским путем, Фуко пытался своей работой излечить всё движение от очередной безнадежно избыточной, безумной идеи, что с помощью собственных новых методов оно наконец-то нашло матрицу всех эпистем на все времена и все смыслы, словно давно потерянное сокровище из далеких глубин.

Кроме того, он настоятельно призывал представителей своей области отказаться от столь же навязчивой идеи, что их претензии на научность как ученых-гуманитариев могут быть по-настоящему достигнуты и подтверждены только в случае, если они будут соответствовать физике или химии с точки зрения методологии, а также в отношении достоверности выявленных законов и фактов.

По мнению Фуко, любой, кто хотел таким образом познавать и исследовать в области гуманитарных наук, не пробудился окончательно от догматического сна, а, напротив, при поисках знания впал самым опасным из всех мыслимых способов в новую форму лунатизма. Он вырвался из одного борхесовского лабиринта в другой. В оригинале:

Задачи археологии в отношении их [гуманитарных наук] двоякие: она должна, во-первых, определить способ их расположения в эпистеме, где они укоренены, а во-вторых, показать, в чем именно их конфигурация принципиально отлична от конфигурации наук в строгом смысле слова. Эту особую, присущую им конфигурацию не следует рассматривать как нечто отрицательное – как следствие помехи или внутреннего изъяна, оставивших их за порогом собственно научных форм. Они и в своем собственном облике образуют другие особые конфигурации знания…

Под именем человека западная культура создала существо, которое по одним и тем же причинам должно быть позитивной областью знания и вместе с тем не может быть объектом науки [425].

Действительно, исходя из сущности изучаемых не-объектов (а именно людей как субъектов) не существовало подлинно достоверного знания о людях как мыслящих, действующих и надеющихся существах. По крайней мере, до тех пор, пока это знание ориентировалось на стандарты тех, кто стремился к достоверному знанию о камнях, кристаллах или утконосах – и достигал его. По мнению Фуко, это отнюдь не было досадным недостатком. На самом деле, это было даже хорошо! Это практически спасло мир! Особенно с политической точки зрения! Особенно учитывая непреходящую, опасно тесную связь между научной теорией и политической практикой!

В тот момент, когда всё его направление вновь уверовало в мессианское, научное предвосхищение конечного результата (мы – то поколение, которого мы ждали!), Фуко, используя все имеющиеся в его распоряжении средства, совершил то, что всегда было поистине просветительской миссией любой критической мысли. Он «должен был приподнять, отодвинуть знание, чтобы [свое] место заняла вера» [426]. Но вовсе не для того, чтобы освободить тем самым место для еще одной искупительной «веры». Скорее, он сделал это, чтобы в очередной раз предотвратить новую форму современного неверия и безнадежности, а именно – стремление к чисто человеческому, политически непосредственно реализуемому, всеисцеляющему, фактологически подтвержденному и прогностически надежному научному «знанию» и «метазнанию» о «человеке».

Faites votre jeu?[427]

Именно это критически ограничительное послание необходимо было услышать и заново усвоить всему его направлению. Потому что именно это послание не хотело слышать и признавать ни одно из ведущих течений в этой области: ни экзистенциализм Сартра, который теперь выдавал себя за гуманизм, ставший коммунистическим, ни многочисленные разновидности институционализированного марксизма, ни структуралисты с их мечтой о структуре структур. По – измам их узнаете их!

Насколько Фуко осознавал сам, все они вместе и каждый по-своему лелеяли темную мечту о воплощении своей единственной и унифицированной теории и метаметода в политическую практику, основанную на едином и унифицированном представлении о том, что составляет «человека» в самой основе его бытия. Действительно, не позднее 1966 года каждое течение, ведомое собственными гуманистическими мечтами, вновь было готово взяться за оружие на родине революции, чтобы предпринять потенциально всеисцеляющее революционное действие – или, по крайней мере, решительно возглавить его.

А Фуко? Отсутствует, его нет ни за одной школьной партой. Он именно там, где просветитель его настоящего хотел и должен был быть. На своих собственных ногах. Во имя своей антимиссии он критически продвигается вперед, непрерывно проверяя собственные научные притязания, ограничения и цели:

В них [гуманитарных науках] дышит некая трансцендентальная подвижность. Они непрестанно осуществляют по отношению к самим себе критическую процедуру. Они движутся из того, что дается в представлении, к тому, что делает представление возможным, само оставаясь в то же время представлением. Вместе с тем, в отличие от других наук, они стремятся не столько достичь большей обобщенности или точности, сколько сбросить оболочку мистификации, перейти от непосредственной неуправляемой