Свой остров - Ааду Хинт

Что такое истина? Да и можно ли так спрашивать, не правильнее было бы: что такое истины? Разве не своя истина у каждого человека, у каждого дня, года, возраста? Мало того. У каждого зрителя тоже несколько глаз. Отсюда и идут эти бесконечные вариации. Легкое движение — в калейдоскопе все по-новому. Еще поворот, новая пара глаз — и все иное.

Разве не представлял он людей и самого себя такими, какими желал или воображал, а не такими, какими они были на самом деле?

«Чем больше человек хочет, чтобы что-то было действительностью, тем легче он готов этому поверить». И еще: «Человеческий дух сродни тому выпукло-вогнутому зеркалу, которое всем предметам придает свои свойства. Наши мысли скорее отражают нас самих, чем реальные предметы и людей, о которых мы думаем».

И, видимо, его собственное кривое зеркало состоит из одних неровностей, ибо он даже самых близких людей воспринимает столь разно. Увидел сегодня деревню и людей более прекрасными, совсем иными, чем раньше, однако завтра у него для восприятия всего этого могут быть уже новые глаза. Кто же он сам — сегодня? Неудачник в любви, который играет роль вернувшегося домой блудного сына. Опять в деревне, откуда некогда бежал...

Ох, будь что будет. Едва ли у него на строительстве причала окажется много работы, и что из того, если одно лето выдастся полегче.

В ремесленном училище, а позднее и в техникуме у него никогда не возникало с товарищами по учебе и с преподавателями конфликтов — и те и другие в большинстве были мужчины. Он был как любой другой в его возрасте. Учил, но и шпаргалками пользовался. Тем более что был не единственным, кто без прямой родительской поддержки экстерном кончал техникум. Все формулы заучить было невозможно. Лишь те, что касались мостов, засели у него в голове. По оценкам в свидетельстве он не был ни первым, ни последним — «...первых отметают, последних убивают, средние домой прибывают», как писал когда-то крестный.

На работе его, среднего в учебе, и в самом деле не отмечали, однако у Нийлера он справлялся с делами прекрасно. Но с Хильей не получалось. Был он ей скучным или все тогда зависело от ее мамочки? Однако его собственная мать (которую называть мамой как-то уже неловко) думает почти то же самое. Видно, там помимо «скуки» было все же что-то и другое, более существенное.

Собака растет, зубы растут — и растет у собаки горб — как сказал когда-то про свою увечную, злую собаку Яан Ванатоа, отец Юри. Неужели он, Лаас, никогда не освободится от запавшего в детстве в душу запрета — не бог весть какой большой грех! Неужели и с его «горбом» будет так же — он станет все больше расти и никогда не уменьшится...

И все-таки живет в нем странная тоска по удивительно чистому и прекрасному. И чем больше устают его мысли, тем яснее начинает в темноте что-то светиться, океан вздымается и опускается, пока перед глазами не застывает чудесное видение Золотых ворот. Он смотрит на них в каком-то усталом экстазе, видит попеременно то серьезное лицо матери, то узкий профиль Хильи, пока кто-то из них не смежает ему веки.

* * *

С запада плывут два облака. Оставаясь без изменений, крадутся они робко по ослепляющему полуденному солнцу, позади летящей в вышине чайки, пока медленно не уходят через все небо на восток.

Лаас лежит на спине и ленится повернуть голову вслед ушедшим облакам, продолжая смотреть на освободившуюся прозрачную синеву, которая, казалось, все раздвигала свои горизонты.

С моря временами набегает легкий ветерок, принося с собой запах испарений бурых водорослей. Длинный стебелек травы пружинит у его глаз своей пылящей головкой, словно бы заигрывая. Море шумит рядом, ровный радостный верховой ветерок уносится за выступающие далеко в море рифы Кообассяяреского выступа.

Он лежит и вытягивается во весь рост. Ощущение такое, словно растворяется в этом просторе и в этой высоте. Будто сам становится клочком белого облака, перышком чайки или длинным стебельком травы. И, став совсем крохотным, поднялся бы ввысь и летел бы над весями и землями.

— Лаас!

— Да, — откликается он, не поднимая головы. Приближаются Юри и Малль, он слышит их гулкие шаги.

Значит, скоро из этих двух молодых людей составится пара. Был воскресный день, они втроем отправились погулять сюда, в кообассяяреские края, поглядеть на море и увидеть места, где играли в свои пастушеские годы, шли — Лаас впереди, Малль и Юри, держась за руки, шагах в двадцати стыдливо за ним. Видно, уславливались, о чем и как поговорить с Лаасом, посоветоваться о своих планах на жизнь. Уж не собирается ли он навсегда остаться дома? Тогда им после свадьбы придется вить гнездо в другом месте, потому что в Ванатоа и без того полно людей.

Малль не осмеливалась заговорить с братом об этих вещах, убегает — вдруг найдет какую-нибудь раннюю полуницу или земляничинку, — оставляет все на Юри. А тот подступается вовсе не с дома Раунов, а заходит издалека, с рыбной ловли.

— Что ты думаешь об этом потенгарне?[37] — спрашивает Юри, садясь на камень. — Старый Лаус приходил проверять свою большую мережу и рассказывал, что старый Иоости позавчера утром в Сырве взял угрей сразу на двадцать тысяч. Вот бы и нам загодя побеспокоиться, не то у каждого скоро будет свой потенгарн, и тогда уже никто ничего не возьмет.

— Верно. И я со своей стороны вложу немного — вам на свадебный подарок.

— А сам? В долю войти не хочешь?

— Какой из меня дольщик. Не та сумма скоплена.

— У моего старика — Малль говорит, что и у твоего отца тоже, — кое-что на черный день отложено. Но они так легко не согласятся. Если бы ты поговорил с отцом...

— Ах вот что.

— Раньше будущей весны смысла нет. Материал еще не куплен, нужно полотно связать, трос, цепи, обручи. Зимой больше времени, только надо уже теперь кое-что впрок запасать.

— Значит, крепкий ловец.

— Ох, чего там!

Юри тоже раскидывается на земле, и уже вдвоем лежат они между кустами можжевельника. Ветер тихо шелестит в верхушках. Юри молчит.