Маша и Медведь-3 - Ольга Войлошникова

Жандармский поручик в отчаянии схватился за голову:

— Братцы! Да у меня ж высочайшее повеление! К завтрашнему утру доставить в императорский дворец…

Казаки переглянулись.

— Повеление покажь! — нетрезво потребовал Петька.

— Да едрит вашу налево! — поручик затрясшимися руками полез в болтающуюся на боку ташку*, выдернул бумагу:

— Смотри!

*Ташка — плоская полевая сумка, планшетка.

— Ты глянь — натурально, императрица! — восхитился Петька и на полнейшем автомате встал прямее. — Ну, раз государыня простит, тогда мы не в претензии. Вот он, — оказалось, есаул лежал чуть не под ногами у капитана, положив голову на свой походный сидор.

— Мать твою, здоров-то как! — почесал в затылке один из жандармов. — Что, взяли?

Матерящиеся жандармы выволокли вяло сопротивляющееся тело есаула из транспортного дирижабля и с грехом пополам погрузили в дежурную машину с будкой.

— Слышь, Роман Евгеньич, — испуганно сказал пожилой, — что-то он, кажись, синеет.

— Да ** твою налево! Мне ещё трупа геройского не хватало! — поручик хлопнул в стекло, отделяющее будку от кабины и заорал: — В госпиталь гони! Живо!!!

Запугивая всех встречных высочайшим повелением, им удалось добиться практически молниеносной реакции. Есаула накололи какими-то препаратами, облепили приборами и поместили под капельницу.

— Ну всё, опоздали мы на поезд, — наблюдая за врачебной суетой, резюмировал пожилой жандарм. — Что делать будем, Евгеньич?

Поручик зло защёлкнул ташку:

— Глаз с персонала не спускать! Что хотят пусть делают, а через четыре часа должны предъявить живого и вменяемого героя!

— Сам-то куда?

— В аэропорт поеду. Иначе не успеем никак.

— Гони уж сразу к военным. Приказом помаячь — обязаны оказать содействие.

В три часа ночи есаул Погребенько, чувствуя себя нетипично промытым внутри и снаружи (аж до стеклянной прозрачности) был загружен в маленький военный самолётик. Как только он набрал высоту, в салоне (если так можно вообще назвать упрощённые до полного аскетизма внутренности маленькой железной птички) сделалось неожиданно холодно даже в шинелях, и почти час Савелий вместе с четырьмя сопровождающими жандармами трясся, только что зубами не стучал.

На подлёте к Омску он пришёл в себя настолько, что смог хмуро спросить поручика:

— Куда меня?

— В императорский дворец, — скупо ответил тот.

Савелий помолчал, переваривая заявление. Он-то уж решил, что не заметил за собой какое-то служебное небрежение огромного размера, и сопровождают его не иначе как под трибунал.

— А зачем?

Поручик сердито пожал плечами:

— Не имею иных сведений, кроме предписания с высочайшим повелением о доставке.

Ясно.

— И на том спасибо.

Хотя, радоваться рано. Во дворцах, поди, тоже следователи имеются.

Как всегда, летя на запад, самолёт догнал в Омске то же время, в которое вылетел из Новосибирска (и даже, кажется, чуть перегнал). Выскочили на бетонку — уже машина ждёт, жандармская, опять с будкой. Ехали долго, минут сорок — всё молчали.

Дворцовая площадь, подсвеченная ночными огнями, показалась призрачной. Пункт охраны на въезде самым тщательным образом осмотрел машину, переписав всех прибывших — на краткий или длительный срок. Неулыбчивый капитан внимательно перечитал слегка уж зажульканный листок с высочайшим повелением, сравнил с документами есаула, сделал в журнале отдельные пометки.

Машина подкатила с неприметному боковому входу, Савелия передали с рук на руки очень серьёзному дворцовому служащему в форменной ливрее. Тот снова проверил листок и паспорт, кивнул:

— Господа жандармы — свободны. Пройдёмте со мной, господин есаул.

Дворец совсем не спал. Целые отряды горничных чистили, протирали, полировали и вообще наводили всяческий марафет. Мелькнул в боковом коридоре мужик в рабочем комбинезоне со стремянкой. Сворачивали ковры и вместо них расстилали свежие. Всё деловито, но негромко.

— Скажите-ка, любезный, куда мы направляемся? — спросил Савелий после третьего поворота по нескончаемым коридорам.

— Велено разместить вас во временных комнатах.

— Для работников, что ли?

— Нет, — коридор закончился довольно широкой лестницей в несколько пролётов. — Обычно на этом этаже проживают прибывшие издалека курьеры, господа с отчётами научных комиссий и геологических экспедиций.

— А для каких же целей меня сюда помещают?

— Этого мне, сударь, неизвестно.

Третий этаж более всего напоминал средней руки гостиницу: длинный коридор, простая ковровая дорожка, двери в обе стороны. Много дверей. М-гм. На кутузку опять не очень похоже.

— Ваш номер триста седьмой, — служащий отпер дверь и пропустил есаула внутрь. — Прямо — спальня, налево — ванная. Утром вам назначено на девять тридцать, к девяти ноль-ноль времени нужно быть полностью готовым. Вы идёте на приём к её императорскому величеству. Настоятельно рекомендую принять с дороги ванну.

Савелию стало неуютно — не то слово. Мало того, что непонятно зачем вызвали, так ещё и к государыне! А от него перегарищем несёт — никакие госпитальные усилия не помогли.

Слуга, кажется, угадал его мысли:

— В ванной вы найдёте все необходимые средства для приведения себя в порядок.

— Мне бы утюг, форму хоть погладить…

— В шкафу ваш парадный мундир и чистое бельё. Сапоги оставьте за дверью, к утру их вычистят. Остальную одежду можете сложить в этот короб и также выставить за дверь, её приведут в полный порядок. В восемь горничная вас разбудит. Если у вас возникнут любые затруднения — в спальне есть телефон. Номер дежурного по этажу — единица, набрать и подождать.

— Спасибо.

— Доброй ночи, — слуга легко поклонился и исчез.

Савелий выставил сапоги за дверь и направился в ванную.

Всяческих бутыльков и флакончиков на полочках было нагружено — галантерейную лавку можно открыть! Выбрал бутылку пены для ванны «Хвойный лес», пока набиралась вода, прошёлся по номеру, обнаружил бар с батареей соков-вод в разнообразных бутылочках, нашёл среди них литрушку имбирного кваса, выпил единым духом. Полегчало! Ещё одну бутылку лимонада взял с собой в ванну.

Отмокал старательно — что за позорище будет, если императрица запах почувствует! На три раза перемылся мочалкой, выбрился с тщательностью неимоверной. Зубы начистил. Поправил усы. Для верности душистым одеколоном с надписью «Олимпиец» пшикнулся. Упаковка обещала запахи кедра и сандала. Слово «сандал»