Антропология и современность - Франц Боас

(значение которой не следует и умалять) в ущерб всестороннему изучению индивида, подвергающегося воздействию своей культуры»[39]. Такие исследования необходимы для изучения динамики развития общественной жизни, которую «можно понять лишь через изучение реакции индивида на культуру, в которой он живет, и его влияния на общество»[40]. Также «надо понять, что исторический анализ ответа на эти вопросы не даст. Доскональное знание истории языка не объяснит нам, как носитель данного языка в нынешней и единственной известной ему форме реагирует на его применение» в какой-либо речевой ситуации. Будь нам известны все объективные факты о некой существующей ныне культуре, «мы сможем объяснить поведение общества, не обращаясь к его истокам»[41]. Чтобы проводить такого рода исследования, он отправлял целое поколение своих студентов в самые разные уголки мира.

Особенно он выделял такую проблему социальной динамики, как взаимоотношение группы чужих и группы своих. По его словам, во всех человеческих обществах – от собирателей до современных государств – к группе своих применялась одна этика, а к группе чужих – другая. Здесь нет элемента развития от низшей этики к высшей – есть только постепенное расширение группы своих, так что применимая к этой группе этика распространяется на все большее и больше число людей. Чтобы определить в любой культуре группу своих и показать, какого сочетания интересов достаточно для ее сплочения, необходимо провести синхроническое, а не диахроническое исследование. Об этом он нередко писал[42], указывая на то, что сжимающийся от технологических изобретений и торговли современный мир должен по логике обстоятельств расширить группу своих, дабы включить в нее все человечество.

В проблемах индивидуальной умственной деятельности Боаса больше всего интересовало безраздельное властвование обычая. «Мы сами не сознаем тех ограничений, которые налагает на нас причастность к нашей культуре, не позволяющей нам эти ограничения ощутить»[43]. По его мнению, изучение умственной деятельности человека другой культуры есть лучшее педагогическое средство сделать человека «свободным» – единственное, полагал он, средство, благодаря которому человек, рожденный и воспитанный в одном образе жизни, учится распознавать культурные стереотипы и условности.

Поскольку Ф. Боас всю жизнь делал акцент на том, что этнология изучает умственную деятельность человека в его культурных творениях, он никогда не понимал, почему его обвиняли в «нарочитом неприятии систематизации». Он видел свою работу в том, чтобы запечатлеть важность культурных стереотипов и разнообразных обстоятельств, которые привели к появлению определенного вида субъективного мира в одной культуре и другого – в другой. Это было не упущением, а явным следствием его теоретических умозрений, в силу которых «одна треть “первобытного искусства” стала исследованием художественных стилей индейцев северо-западного побережья»[44]. Именно в этом он видел важнейшую задачу, а не в том, чтобы «составить план целого нового мира». Боас обобщил выводы, казавшиеся ему наиболее весомыми и важными. Быть может, они не стали «законами» и не воплотились во «всеобъемлющем трактате, сравнимом с “Народоведением”»[45] Ратцеля, но только потому, что такой подход к этнологическим проблемам не казался ему наиболее плодотворным. Любой студент, писавший диссертацию под его руководством, подтвердит: детальное изучение частных случаев казалось ему более полезным, чем построение систем. Он считал, что, если посвятить себя разгадке процессов, в надлежащем изучении одного конкретного предмета можно найти нечто общечеловеческое. Ф. Боас не верил в существование какого-то короткого пути.

В собственной практике он различал те вещи, на которых делал акцент в исследованиях и о которых рассказывал студентам на вводных занятиях. Он всегда давал своим курсам тематические названия. Такого же принципа он, естественно, придерживался и при разработке курса «Общая антропология». В введении к нему в качестве одной из трех великих проблем антропологии упоминается «динамика перемен», которую он определяет как изучение «жизни человека под властью его социального опыта и тех изменений, которые общество претерпевает благодаря действиям отдельных людей», а также как изучение того, подвержено ли «общество в целом независимым от других обществ изменениям, в которых человек не играет деятельной роли»[46]. Однако в учебнике нет раздела, посвященного этой третьей «великой проблеме антропологии» – ей не было места в принятой им тематике курса. Он был убежден: этнологические данные, казавшиеся ему наиболее подходящими для объединения в тематическую группу, должны быть предварительно обоснованы.

Работа самого Боаса в области антропологии неотделима от деятельности других людей, которых он обучал и консультировал. Для бóльшей части этих работ он добивался необходимой финансовой поддержки, а бóльшую часть редактировал и пропускал в печать. Иногда он тратил столько же времени на редактирование чужих полевых материалов, сколько на собственную публикацию, и в труде своем был бескорыстен. Он был ответственным за Северо-Тихоокеанскую экспедицию Джесупа, организованную в 1897 году тогдашним президентом Американского музея естественной истории в Нью-Йорке, редактором «Журнала американского фольклора» и сопутствующих мемуаров с 1908 по 1925 год, публикаций Американского этнологического общества с 1906 года до своей смерти, а также «Вкладов в антропологию» Колумбийского университета и «Международного журнала американской лингвистики», он свободно оказывал личную помощь и поддерживал в самом тесном контакте антропологическую работу, которая велась в Америке.

Антропологи часто недооценивали последовательность научной позиции Боаса и его неизменное возвращение к проблемам этнологии – к таким, какими он их видел. Безусловно, при помощи данных антропологии можно разрешить множество проблем, и проблемы эти меняются вместе с духом времени. Нет необходимости разрешать одну проблему, чтобы детально проработать другую. Но когда мы говорим о вкладе Боаса в этнологию, необходимо определить эти проблемы так, как это делал он сам, и уяснить, что во всех своих трудах он видел некое единство, ибо во всех них описывал определенные этапы их решения. Антропологи будущего, я полагаю, все чаще и чаще будут признавать, что в работе и теоретической позиции Ф. Боаса были заложены основы для их самых смелых и важных исследований.

Колумбийский университет, Нью-Йорк

Мюррей Б. Эмено

Франц Боас как лингвист

Когда начинаешь изучать вклад Франца Боаса в лингвистику, то перед взором сразу же является образ своего рода гуру, научного предка всех, кто занимается в Америке описательной лингвистикой. Если нарисовать родословную, гуру-парампара[47] (как называют ее в Индии), преемственность учителей и учеников, то это станет очевидно. Здесь, пожалуй, необходимо, упомянуть Эдварда Сепира и Альфреда Крёбера, Романа Якобсона и Мануэля Андраде, учившихся у Боаса, а также Леонарда Блумфилда, его преданного последователя, и отметить, что практически все без исключения в молодом поколении исследователей являются учениками одного или нескольких из упомянутых выше ученых или часто самого Боаса. Обусловлено это привычкой молодых американских лингвистов, которая развита у них, вероятно, в большей степени, нежели у студентов других научных дисциплин, набираться опыта в процессе странствий. Преемственность наблюдается даже в кругу