Рокоссовский - Сергей Егорович Михеенков

Дед очень уважительно относился к Симонову, любил его стихи. Книги поэта с дарственными надписями занимали почётное место в книжном шкафу в его кабинете. Они много раз встречались на фронте. После возвращения деда из Польши Симонов часто приглашал его на встречи с фронтовиками. О поэте дед всегда отзывался с уважением и питал к нему искреннюю симпатию. Это уже и я помню. И, насколько мне известно, Симонов тоже хорошо относился к деду. Не думаю, что, если бы роман с Серовой был реальностью, Рокоссовский нашёл бы в себе силы общаться с её мужем. Он был очень стеснительным человеком, ему всё было “нехорошо”, “неудобно”. И в такой неловкой ситуации я не могу его представить».

Известно, что однажды старший сын генерала Казакова капитан Виктор Казаков, в 1943 году служивший при штабе артиллерии Центрального фронта, по поручению командующего (Рокоссовского) отвозил Серовой записку и пачку её нераспечатанных писем. В записке Рокоссовский просил больше не писать ему. Серова сама открыла дверь. Прочитала записку. Сказала: «Я сейчас напишу ответ». Капитан Казаков сказал: «Никаких ответов не нужно – у меня приказ». Вежливо приложил к козырьку ладонь, повернулся и ушёл.

Известно также, что, когда Рокоссовский пошёл на поправку, он написал жене Юлии Петровне в Новосибирск, чтобы приезжала. И та вскоре приехала. За месяц до выписки из госпиталя Мосгорисполком, учитывая заслуги Рокоссовского при обороне Москвы, выделил ему квартиру на улице Горького. К приезду семьи квартира была готова. Именно её, а не маршальскую квартиру Серовой обживал Константин Константинович перед убытием на фронт под Сухиничи.

Ходил в ту пору по Москве и по штабам такой анекдот. Будто бы Лаврентий Берия доложил Сталину: артистка Серова, выезжая с концертами на фронт, подолгу живёт при штабе у Рокоссовского, что уж её там так задерживает, догадываться не приходится… Сталин выслушал Берию и сказал: «Серова – красивая женщина. Даже очень красивая. – В раздумье попыхал трубкой. – С другой стороны, может пострадать авторитет командующего». – «Именно поэтому я и доложил. Что будем делать?» – «Что будем делать? – Сталин начал задумчиво прохаживаться по кабинету. – Что будем делать, что будем делать… Завидовать будем, товарищ Берия! – И, остановившись напротив всесильного наркома, спросил: – А где жена товарища Рокоссовского?» – «Я уточню, но, должно быть, она в эвакуации». – «Немедленно отыщите её и самолётом отправьте в штаб к Рокоссовскому. Они с Серовой сами разберутся, кому уехать, а кому остаться».

Анекдот анекдотом, но Юлия Петровна Рокоссовская и Валентина Васильевна Серова действительно встречались и беседовали на тему, волновавшую их всего более. Правда, обстоятельства этой встречи были иными.

Юлия Петровна не отходила от постели мужа. Однажды в госпитале вновь появилась Серова. В палату её не пустили. Актриса настаивала. Кто-то из медперсонала попытался объяснить ей, что в палате у Рокоссовского жена… Тогда Серова попросила дать ей возможность поговорить с женой генерала. Юлия Петровна вышла к ней. Серова без предисловий выложила, что любит Константина Константиновича, что жить без него не может и прочее. Юлия Петровна выслушала соперницу и посоветовала ей выбросить всё это из головы. Герой, романтика… Сказала, что как женщина она её отчасти понимает, но у героя есть семья – жена и дочь…

Очевидцы рассказывали, что Серова была сильно расстроена и что после разговора с Юлией Петровной медсёстры в ординаторской отпаивали её чаем.

Пока Рокоссовский лежал в госпитале и женщины, окружавшие его, выясняли отношения, писатель и журналист Александр Бек, вернувшись в редакцию «Комсомольской правды», разбирал и приводил в порядок беглые записи, сделанные во время поездки на фронт. В дни боёв под Москвой он провёл несколько суток в расположении 16-й армии и наблюдал за работой штаба и действиями командиров дивизий и полков. Вёл записи. Опубликует он их уже после войны под заголовком «Штрихи». Записи сделаны с натуры, тут же или несколько минут спустя, когда можно было взять в руки блокнот, и потому точны и ценны:

«Мне привелось видеть Рокоссовского в войсковых частях и в штабе армии в разные моменты битвы под Москвой.

Чаще всего он молчит.

Помню уцелевший дом в сожжённом немцами подмосковном городке – Рокоссовский приехал туда на следующее утро после того, как наступающая армия взяла этот населённый пункт.

Рокоссовский сидел на голой дощатой кровати, удобно привалившись к углу, в меховой ушанке, в меховых сапогах, в неизменном кожаном пальто без знаков различия.

В домике обосновался штаб артиллерийского полка. С командирами разговаривал генерал Казаков, начальник артиллерии армии, очень добрый и очень требовательный человек.

А Рокоссовский молча курил и слушал.

Пришли партизаны – восемнадцати- и девятнадцатилетние юноши с сияющими глазами, раскрасневшиеся, в распахнутых пальто и полушубках: в тот день для них был незаметен тридцатипятиградусный мороз.

Улыбаясь и шутя, их расспрашивал член Военного совета армии грузный и весёлый Лобачёв.

А Рокоссовский по-прежнему молчал, время от времени доставая очередную папиросу из походной папиросницы, висящей на ремне рядом с полевой сумкой и планшетом.

Входили и выходили командиры; многие узнавали командующего армией, спрашивали: “Разрешите обратиться?”, “Разрешите идти?” Рокоссовский молча кивал.

За два часа он не произнёс ни слова. Я изумлялся, искоса поглядывая на него. Вероятно, он устал или расстроен? Нет, голубые глаза были ясными, живыми и с интересом присматривались к каждому новому лицу. И, может быть, видел, слышал, замечал больше, чем кто-либо из присутствующих. Но молчал.

Его удобная поза, неторопливые движения, спокойный взгляд как бы свидетельствовали: тут всё идёт так, как этому следует идти. Потом он поднялся и сказал:

– Пошли, пожалуй. До свиданья, товарищи. Не будем вам мешать».

«Другой раз мне пришлось наблюдать, как Рокоссовский работает у себя на командном пункте.

Штаб армии только что прибыл в небольшое селение.

Оперативный отдел разместился в промёрзшей насквозь школе, штабные командиры работали за партами. Дымила и ещё не согревала комнату давно не топленная большая печь.

Предстояла разработка новой операции и составление боевого приказа войскам.

Вошёл начальник штаба генерал Малинин, властный и умный человек.

Большого стола не оказалось; на сдвинутые парты положили классную доску; на ней расстелили карту, склеенную из многих листов. Там уже было зафиксировано расположение сил – наших и противника, – как оно сложилось к этому моменту.

Несколько минут спустя появился Рокоссовский вместе с Казаковым.

Все пошли к карте. Немного пошутили относительно соседа, который по приказу передал армии Рокоссовского часть своего участка.

– Лишили их возможности отличиться, взять этот городишко[73], – сказал Рокоссовский. – А они обрадовались. Пусть все шишки на другого валятся.

– Да, тут у нас очень всё разбросано, – произнёс Малинин, – противник