Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

письмо от одной ученицы – девушки, которая рассказала мне, что единственное, что удерживает ее в колледже, – это мои занятия; что другие ее преподаватели узколобы, фанатичны и нетерпимы; что я научил ее стараться быть «большой, как я». Она честна, и ее слова меня радуют. И я верю, что остальные немного понимают и ценят ее: они говорят, что понимают. И, конечно, колледж хочет, чтобы я вернулся. Декан и заведующий кафедрой очень дружелюбны; они приходят и разговаривают со мной, говорят, чтобы я не торопился с решением – они дали мне время на ответ до декабря, – и обещают мне «большую прибавку к зарплате – целых две сотни долларов в год». Но на самом деле, как я уже не раз говорил им и своим ученикам, я, наверное, худший в мире преподаватель для первокурсников. У меня нет преподавательского темперамента, а темперамент преподавателя-первокурсника, как мне кажется, не отличается богатым воображением. У меня его слишком много. Детали и преподавание механики – правил грамматики – мучают меня, но у меня так много совести, что я доведу дело до конца. Бог знает, что я буду делать, если не продам свою пьесу – новую или старую, или обе. Старая пьеса отправилась в Европу с богатой женщиной-продюсером, и она написала в ответ очень восторженный отзыв, сказав, что она «необычайно хороша», «обещает много хорошего для молодой Америки», и не хочу ли я иметь другую, с не таким большим количеством персонажей. Что она собирается делать, я не знаю. Мне надоели похвалы; я хочу денег.

С первого сентября мне причитается шестимесячное жалованье – 900 долларов. Если мне повезет, я смогу уехать в Англию с 700 долларами. Проезд на самых дешевых каютных судах в одну сторону стоит 115 долларов. Если мне удастся собрать 400 долларов без учета проезда, я смогу прожить четыре месяца или больше, поскольку, как я понимаю, это намного дешевле, чем в Америке.

Мне придется просить вас подождать с деньгами до сентября – я едва смогу прожить эту зиму на то, что у меня есть. Я устал и не могу больше писать. Но я должен ехать, мама; моя жизнь превратилась в прах и пепел в моих устах, и я оказался не в состоянии сделать единственное, что мне дорого, – единственное, что я когда-либо сделаю.

Не беспокойся обо мне – я не такой, как Фрэнк. Я молод, силен и, отдохнув неделю, полон мужества. Я никогда не буду грузом на твоей шее. Никто так не сожалеет, как я, о необходимости обращаться к тебе в этом году; но помни, мама, это был мой первый год самообеспечения; я был в отчаянии и согласился на первое, что предложили, и приехал жить в самый дорогой город мира на маленькое жалованье. Не волнуйтесь, – говорю я. Я все еще довольно порядочный и благородный человек, и вы можете рассчитывать на то, что я как-нибудь выкручусь – да, даже если мне придется проучить свою жизнь, хотя дай Бог, чтобы мне удалось этого избежать.

Я ничего не могу сказать о последних неприятностях Фрэнка, кроме как выразить свое искреннее горе, разочарование и удивление. Но плач и причитания, проклятия и упреки ни к чему не приведут, мама. Мы уже пробовали все это, и ничего не вышло. Конечно, мы должны чему-то научиться на трагическом опыте. Но я сомневаюсь, что это так. Мы отчаянно блуждаем по джунглям, ничего не видя, ничему не учась, и все, что мы говорим себе, – это ложь, ложь, ложь.

Мама, давай посмотрим в лицо ужасной правде. Я понял, что чудо редко случается в человеческих делах; Лазарь не исцелен и кровоточит из своих язв.

Я никогда не знал Фрэнка хорошо – он ушел из дома, когда я был ребенком, и с тех пор мои воспоминания о нем сводятся в основном к череде эскапад. И все же мне кажется, что я знаю все самое главное.

Когда с Фрэнком случается несчастье, вызванное его собственным поведением, он обвиняет весь мир, который «должен ему жизнь», своих родителей, братьев и сестер, которые «опускаются до него», – словом, всех и вся, кроме себя.

Если же Фрэнк добивается хоть малой толики успеха, он становится тщеславным, хвастливым, высокомерным и напускает на себя нелепый вид. Он реформирует дела страны, дает указания Дж. П. Моргану и говорит, что «маленький Фрэнки показал им» – что бы это ни значило.

Подспудная схема всей жизни трагична. Только глупцы и тупые свиньи мечутся по улицам и пищат о своем счастье – о том, чего ни у кого никогда не было; о том, чего никогда не существовало; о том, о чем вечно ноют слабаки. Но некоторые из нас могут что-то сделать в своей жизни, прежде чем наша плоть наполнит рты червей; другие рождаются в аду и носят ад с собой, как факел, пока какая-то милосердная сила не уничтожит их.

Я весь на нервах, но в довольно хорошем здоровье. За это лето я похудел на пятнадцать фунтов, но к октябрю буду в полном порядке. Когда-нибудь, прежде чем мы все умрем, возможно, я получу из дома письмо, в котором все новости будут приятными. До сих пор я ни разу его не получал.

С любовью. Твой сын,

Том

Джулии Элизабет Вулф

Воскресенье, 18 августа 1924 года

Дорогая мама:

Когда я буду подавать заявление на получение паспорта в здешней таможне, мне необходимо будет предъявить вместе с заявлением свидетельство о рождении. Я посылаю это свидетельство тебе. Поскольку ты, как я знаю, занята, попроси Фреда или Мейбл отнести его Фреду Сейлу или кому-нибудь с нотариальной доверенностью, чтобы его заполнили и заверили печатью нотариуса. Мне сказали, что это займет не более четырех или пяти дней, чтобы мое заявление было одобрено и возвращено из Вашингтона, куда его нужно отправить. Но я хочу уладить эти вопросы сейчас, чтобы не торопиться в сентябре. Для вашего сведения, когда вы поедете, я скажу вам, что вы платите правительству 10 долларов за паспорт в иностранное государство, и вы платите каждой стране, которую вы посещаете, дополнительную сумму, которая варьируется от пяти до десяти долларов, но обычно составляет пять, как я полагаю. В Англию – десять, во Францию (я думаю) – пять.

Я наводил справки и получал информацию о стоимости проезда в Англию и обнаружил, что она сильно различается. Если вы путешествуете первым классом на одном из крейсерских судов, ваш проезд, конечно, стоит дорого. Но я обнаружил, что есть много хороших судов