Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

Сразу же задаются два лейтмотива всей конструкции. Это:

– нарративный мотив «научности», взятой в иронически «народном», по-советски престижном, просветительском, но подчеркнуто «образованском», зощенковско-шукшинском ключе[264];

– и фабульный мотив людоедства, каннибализма, с его богатыми экзистенциальными, архетипическими, фольклорно-мифологическими обертонами.

«Научность», на которую, помимо прямых сигналов (научная, загадка, почему), работает и первое ученое слово: абориген, выигрышна для организации повествования своей программной «объективностью». Ею мотивируется остраненный, невовлеченный взгляд на описываемое, готовность к хладнокровному рассмотрению любых шокирующих фактов. А ее упрощенно «народный» извод, напротив, приветствует нарушение границ, бесцеремонное приближение к изучаемому объекту и перетолковывание его в «свойских» терминах – вплоть до отождествления с собственной системой ценностей. Так складывается характерный амбивалентный дискурс ОНЗ.

Удобен мотив «научной загадки» и как мотивировка повествовательного интереса.

Фабульный компонент структуры, «каннибализм», тоже носит двойственный характер. В глаза бросается его «горячая», невообразимо ужасная природа, но она отчасти охлаждается его удаленностью во времени и географическом и культурном пространстве. Охлаждающую роль играет и «объективный» аспект научного подхода к ситуации.

Вообще, два ведущих мотива совмещены в ОНЗ очень органично. Естественной мотивировкой их сцепления в самом общем плане служит законный научный интерес к этнографической проблематике. Его конкретной реализацией становится интригующая судьба останков британского мореплавателя капитана Джеймса Кука (1728–1779), убитого туземцами одной из открытых им территорий – острова Гавайи, самого большого из островов одноименного архипелага.

Весь заглавный кластер пронизан духом поэтического вымысла. Прежде всего, нарочито преувеличен элемент «научной загадки».

Свидетельств о происшедшем 14 февраля 1779 г. в заливе Кеалакекуа много – более 40[265], и, хотя они расходятся в деталях и трактовках, в целом картина более или менее ясна. Говоря очень коротко, во время очередного захода в бухту участились случаи кражи гавайцами вещей с корабля Кука «Резолюшн», в конце концов был похищен целый баркас, Кук с небольшим отрядом высадился на берег, чтобы взять в заложники местного вождя Каланиопуу, который сначала на это согласился, затем заупрямился, и началась стычка, в ходе которой Кук открыл стрельбу и был убит. Англичане стали требовать выдачи его тела, туземцы сначала отказывались, но после решительных военных действий англичан сдались и доставили на «Резолюшн» корзину с десятью фунтами человеческого мяса и головой без нижней челюсти. 22 февраля 1779 г. эти останки Кука были захоронены в море.

По-видимому,

– каннибализм гавайцами не практиковался;

– кости Кука были отделены от тела и похоронены согласно туземному обычаю;

– нападение на отряд объяснялось недоразумением и взаимными претензиями;

– оно стало возможным ввиду реакции гавайцев на поведение Кука, показавшееся им вызывающим, тем более что к этому моменту они утратили первоначальную веру в божественность англичан, свидетелями смерти одного из которых они стали ранее;

– наконец, беспомощность в роковой стычке оказалась следствием то ли неразумного, то ли предательского поведения одного из офицеров Кука, Джона Уильямсона, не пришедшего ему на помощь.

Как видим, разного рода загадок тут хватает, но предположительное людоедство – наименее серьезная из них. Однако бард сразу же отбрасывает все остальные и сосредотачивается именно на этой, причем безапелляционно, в маске ученого из народа, подменяет корректный научный вопрос «Действительно ли аборигены съели Кука?» нарочито некорректным, зато сенсационным «Почему аборигены съели Кука?». Тем самым он переносит шокирующий сюжет из дискуссионной сферы в сферу пресуппозиции, то есть – якобы – достоверно известного. Это известный своей жульнической убедительностью риторический прием, и Высоцкий сразу же обнажает его, строя на нем заглавие своей песенки, а не пряча его где-нибудь в потоке дальнейших рассуждений.

Сенсационность же – и, соответственно, привлекательность – людоедской трактовки состоит уже в том, что она опирается на мощный антропологический архетип. Более того, эта трактовка подсказывает эффектную сюжетную конструкцию, в рамках которой «охотник превращается в жертву».

Примеров и обоснований можно привести множество, ограничусь красноречивыми строками Хлебникова:

Были наполнены звуком трущобы,

Лес и звенел, и стонал,

Чтобы

Зверя охотник копьем доконал <…>

И чаще лука трепыханье,

Оленю нету, нет спасенья.

Но вдруг у него показались грива

И острый львиный коготь,

И беззаботно и игриво

Он показал искусство трогать.

Без несогласья и без крика

Они легли в свои гробы,

Он же стоял с осанкою владыки —

Были созерцаемы поникшие рабы.

(«Трущобы», 1910)

В предлагаемых исторических обстоятельствах роль охотника естественно выпадает англичанам и их предводителю Куку, а роль жертвы, неожиданно мутирующей в охотника, – аборигенам. Доведение уже и без того контрастной фигуры до гротескного максимума дает ситуацию, в которой «охотник» не только убивается, но и поедается «жертвой». Этот мотив тоже имеет почтенную архетипическую подоплеку – вспомним Полония, который, по словам только что заколовшего его Гамлета, находится на ужине, но не том, где он ужинает, а где его едят – правда, не сам Гамлет, а некие «политические черви».

Добавлю, что риторическая заманчивость такого взгляда на историю гибели Кука имеет и сугубо словесный аспект – оксюморон, заключенный в том, что поеданию подвергается человек по фамилии Cook, то есть «повар».

I строфа. Не хватайтесь за чужие талии, Вырвавшись из рук своих подруг. – Текст начинается с чего-то совершенно постороннего: тема расставания с подругами и предвкушаемой сексуальной свободы не получит далее никакого развития. Некий риторический смысл можно усмотреть, конечно, в контрасте между беззаботно мирным началом (подруги, чужие талии) и последующими роковыми событиями, – контрасте, оттененном тождеством (хватание и руки вернутся в VI и VIII строфах).

Не находит объяснения этот зачин и в привязке к фильму, в котором песня Высоцкого частично исполнялась: «Ветер „Надежды“». Хотя в картине много молодых моряков, юнг, но никакого расставания с подругами нет; кроме того, песня была сочинена еще до фильма – в 1971–1976 годах[266]; наконец, в версии, исполняемой в фильме, две первые строфы как раз отсутствуют[267].

Возможно, это просто не очень складно пригнанный зачин (и неуместные талии притянуты для рифмы к более релевантной Австралии)[268]. Впрочем, такая «бессвязность» не противоречит фольклорно-песенной традиции – приему начинать не с того, о чем пойдет речь. Ср.

знаменитый некрасовский зачин: Не ветер бушует над бором, Не с гор побежали ручьи – Мороз-воевода дозором Обходит владенья свои…

опирающийся на народную традицию: Не белая лебедка в перелет летит – Красная девушка из полону бежит; Не былинушка в чистом поле зашаталася, Зашатался, замотался удал добрый молодец…; Как не пыль-то во чистом поле запылилася,