Белый омут - Фёдор Григорьевич Углов

— Нет, нет! Переведется! — с жаром отозвался Иван и шагнул к Кате, стараясь поймать ее взгляд. — Для этого мы и живем, чтобы все это до конца вывести! Не дураками же движется жизнь, а умными людьми, пойми ты!.. Надо бороться за человека, за его сознание…

— Так-то оно так, — Катя не расставалась с горькой ухмылкой, — но возьми тех же охотников на берегу… Вроде и обличье у них культурное, а нутро-то все равно все из старья — все шитое и перешитое, на одних заплатках держится…

— А я думал, они понравились тебе! — поразился Иван. — Или ты Николаю отказать не могла?

— Вот и не угадал! — Лицо Кати осветилось плутоватой улыбкой. — Это я, Ваня, чтоб тебя позлить!

— Выдумывай!

— Нет, правда! — Катя мотнула головой. — Как Андрей признался, что вы прощаться пришли, так мне все стало трын-трава! Прощаться так прощаться, хоть дым коромыслом!

— Зачем же ты так? Вот чудная! — На душе у него вдруг стало легче. — Разве ты не видишь, что ты значишь для меня? Я ведь о тебе день и ночь думаю…

Он говорил ей что-то еще — бессвязно и торопливо, казалось, для того, чтобы самому утвердиться в том, что зрело в его душе с той минуты, как он очутился с Катей в избе: он должен увезти ее из деревни, он не имеет никакого права оставлять ее здесь. Но что же мешало ему до этого последнего свидания сознаться в том, что в его жизни нет и не будет более близкого и родного человека, чем Катя?

Она смотрела на него в счастливой растерянности, то смежая густые ресницы, то, как от испуга, распахивая их широко, и тогда в глубине ее темных зрачков что-то начинало мерцать, завораживая, делая ее еще более прекрасной. Он завладел ее руками, качнулся и припал пересохшим ртом к ее губам. Пол поплыл под ногами, как плот по реке, избу как заволокло туманом, и на какое-то время они потерялись в нем, забыв обо всем на свете, не в силах оторваться друг от друга…

— Постой!.. Ваня!.. Дай передохнуть, — тихо попросила она, чуть отстраняясь, в голос ее проникла дрожь, и дрожь эта странно волновала и тревожила Ивана. — Пойдем на волю, душно тут…

Он послушно вышел следом за нею в сени, спустился по ступенькам крыльца во двор, белесый от тумана. Держась за руки, как дети, они постояли с минуту в сырой, сочащейся невидимыми капельками тишине, потом, не сговариваясь, пошли к калитке, ведущей в сад, шагнули в нее разом и, на мгновение застряв в проеме, замешкались… Катя засмеялась счастливо и беззаботно, а Иван снова обнял ее, нашел ее теплые губы. И когда уже нечем было дышать, она отстранилась, пружинисто оттолкнулась руками и быстро-быстро пошла в сумеречную, будто залитую полой водой глубину сада, но Иван догнал ее, притянул к себе, и, чуть покачиваясь, сбиваясь с тропинки, каждую минуту останавливаясь и целуясь, они побрели мимо выплывающих из тумана черных деревьев, не чувствуя летящих сверху холодных капель. Перед раскрытой дверью амбарчика, глянув в темный провал его, они замерли, прерывисто дыша и как бы не решаясь переступить через низкий порожек, затем нырнули в густой, дохнувший запахом свежего сена мрак и прижались друг к другу. Иван вдруг оробел, сотрясаемый внутренней дрожью, он держал ее за плечи, точно боялся, что стоит ему отнять руки, как она оторвется и исчезнет, растает в этой темени. А может быть, он робел совсем от другого, потому что никогда в жизни, если не считать нескольких случайных встреч, не прикасался так близко к тому, что было и жгучим желанием, и любовью, и тайной. А руки не знали стыда и замешательства, они торопливо обшаривали Катю, и она, помогая им, подчинялась каждому их движению.

— Ну чего ты? Чего? — расслабленно и нежно вышептывала она. — Пуговки все оборвешь, дурной… Погоди, я сама…

Оглушенный ударами крови в висках, Иван уже не слушал ее, весь во власти мучительного нетерпения, и Катя отступила перед его настойчивостью. Блуждая по амбарчику, они очутились около деревянной кровати в углу, и все, чего Иван добивался, произошло так быстро, что он удивился и отпрянул, испытывая не облегчение и радость, а унижение и стыд. Ему казалось, что он в чем-то обманул, обделил доверившуюся ему женщину и теперь любые слова бессильны вернуть ее. Зарывшись лицом в подушку, он подавленно молчал, пока Катя не притянула его голову к себе на грудь, не запустила пальцы в мягкие кольца его волос.

— Не мучайся зря, Ваня, не страдай! — по-матерински ласково утешала она. — Ты же парень еще, а не мужик, в силу не вошел… Полежи рядышком, отдохни, и все будет как надо… Слышь?

— Я люблю тебя, Катя! Люблю! — благодарно шептал Иван, растроганный тем, что она поняла его терзания и муки и заранее простила ему все. — Хочешь, завтра поженимся?

— Не торопи судьбу, Ваня… Может, тебе совсем другая женщина нужна, покультурнее меня… Что я тут в Белом Омуте видела?

— Ты лучше всех! Ты сама не знаешь, какая ты! — пылко убеждал Иван, гладя ее руки и обдавая жарким дыханием. — Мне ничего не надо, кроме тебя…

— Нашел кралю — как бы не украли! — Катя довольно и тихо засмеялась. — Я вон иногда думаю — а есть ли у меня парнишка или я еще в девках бегаю? Витька на другой год в школу пойдет, а у меня ветер в голове… Или это потому, что я еще не жила на свете, ни ласки, ни хорошего слова не слышала?.. Вот и с тобой лежу рядом, а кто я тебе — ни жена, ни девка, ни любовница, и нисколько мне не совестно…

— Как ты можешь так говорить? Может, чище и добрее тебя никого на свете нету, а ты еще перед кем-то каяться хочешь!

— Все равно. Не обманись, отмерь сто раз, прежде чем меня с моим довеском брать!

— Да для меня Витя то же, что и ты!.. Раз он твой, значит, и мой! Пойдем завтра с утра в сельсовет и распишемся!

— А завтра нас никто не распишет. — Катя снова засмеялась. — Забыл, какой завтра день? Воскресенье! Выходит, зряшные твои хлопоты. До понедельника не опомнишься, так и быть — пойдем! Я баба рисковая, мне терять нечего… Неужто и ко мне счастье во двор заглянуло? За что? Чем заслужила? Может, тем, что ждала и бог услышал про меня и пожалел…

Таким быстрым был переход от