Эмигрантские тетради: Исход - Федор Васильевич Челноков

один Бобринский уезжал без всякого кислого осадка. Даже Каразин, не принесший делегации ни малейшей пользы, чем-то был недоволен, и это чувствовалось во всем его поведении и в том, как он себя держал. Такова, видно, уж русская натура, не умеющая идти по направлению объединения в своих делах, а каждый старается быть умней другого, и каждый тянет свою лямку в свою сторону. Как-никак, а делегация наша распалась на две части. В Рагузе остался Михаил Васильевич, Родичев, я и Охотников с Клисичем.

Переночевав в Гравозе, мы утром, забрав свой багаж, переселились в Дубровник, но в гостинице «Одак» мне и Клисичу комнаты не оказалось, почему нам пришлось устроиться в городе в другой гостинице того же хозяина. Из нашего окна был виден памятник Гундуличу, где еще так недавно состоялась ночная манифестация, собор и дворец правителя Дубровникской республики, которая существовала еще до нашего Новгородского веча и закончившая свое существование при Наполеоне, вмешавшегося в ее дела и разогнавшего правительство этой крохотной республики, площадь которой распространялась от Сплита до Котора узкой береговой лентой, с большим количеством мелких островов. Республика эта, идя по стопам Венеции, заимствовав у нее форму правления, строй жизни вплоть до архитектуры, оставалась всегда славянской, хотя и приняла католичество. Любовь к своим вольностям доходила у них до того, что, не доверяя правителям, которые уподоблялись венецианским дожам, они выбирали их ежемесячно, чтобы не могло случиться, чтобы какой-нибудь избранник не забрал власть прочно в свои руки. Положение его было чрезвычайно почетно, но за все свое правление он не имел права выходить из великолепного дворца, а если это и случалось, то только в исключительно торжественных случаях, когда он показывался весь в пурпуре, под звуки фанфар и в чрезвычайно торжественной обстановке.

Дела республики, очевидно, обстояли очень хорошо, о чем свидетельствует и громадный дворец правителя, ограбленный Наполеоном, и большой прекрасный собор с богатейшей ризницей, и многие палаццо в самом городе, хотя они и не так великолепны и велики, как в Венеции, но все-таки другого название им дать нельзя, как «палаццо». Во время разгона республики Наполеон конфисковал в Генуе 10 000 000 золотом, принадлежавших республике, что в то время, несомненно, была громадная сумма. Наши устроились на берегу синего моря. Михаил Васильевич и Охотников взялись усердно продолжать начатое купанье и сжигать на солнце свою кожу, доведенную, наконец, до того, что до них нельзя было дотронуться. Я же, боясь раздражить свою, не купался, хотя и завидовал им, так как жара стояла нестерпимая и я истекал по́том, почему бо́льшую часть дня и ночь приходилось оставаться без всяких признаков костюма. Клисич не купался тоже, почему и компания наша разбилась пополам, а Родичев жил особняком.

Спустя несколько времени я узнал, что эта невыносимая жара обусловливалась сирокко[87], который в это время дует из Сахары. Особенное свойство этого ветра в том, что он раздражает нервы ужасно, и надо сказать, что это его влияние в конце концов сказалось и на мне, и на Клисиче, поведение которого по отношению ко мне стало необыкновенно развязно, что даже нельзя было обяснить его дикостью и невоспитанностью. Дело, наконец, дошло до того, что я оставил его, а сам перебрался в гостиницу «Одак», где поселился Михаил Васильевич. На этот раз комната там для меня оказалась.

Собственно, в Рагузе в этот раз мне было делать нечего. Я ожидал, как и другие, телеграммы от Штрандмана, чтобы ехать либо в Спалато, либо в Белград. Наконец, телеграмма была получена (25 августа) на третий день, но не от Штрандмана, а опять-таки от Урусова, гласившая: «ничего нового», что нам ничего не объясняло, да мы и не были обязаны слушать Урусова, так как делегация не была дипломатическая, а называлась делегацией русской секции Общества Славянской взаимности с представителями Государственной Думы, а Урусов был только членом Общества, да и то не давшим на него ни гроша. Нам нужно было знать мнение посланника, почему уговорили Родичева послать новую телеграмму.

Тем временем Клисич, не сказав никому ни слова, послал телеграмму своим парламентским друзьям с просьбой сообщить, как сербские круги смотрят на наше желание проехать в Сплит. Ответ получился неблагоприятный, почему Родичев, Охотников и Клисич решили в следующее же утро (27 августа) покинуть Рагузу. Я с ними ехать отказался, так как все еще был зол на Клисича и не желал ехать с ним. Михаил Васильевич желал остаться с неделю для продолжения купания, мне же сидеть с ним лишнюю неделю без дела, в убийственной жаре, не имело смысла, почему я решил ехать на другой день после отъезда Родичева и компании. Михаил Васильевич должен был остаться один, но при его общительном характере это было не опасно, тем больше, что госпожа Пе́трович все еще жила в своей прекрасной вилле, продолжая начатое купанье. У нее постоянно собиралось небольшое общество офицеров, и Михаилу Васильевичу было бы там нескучно. Так все и устроилось. Последний день мы с Михаилом Васильевичем провели очень мирно и дружно – чай пили в четыре часа у госпожи Пе́трович, когда я с ней и распрощался.

Наутро в шесть часов мы с Михаилом Васильевичем выехали в Гравозу, откуда поезд, забрав меня в восемь, умчал в обратный путь, хотя и не при тех исключительно удобных условиях, как мы приехали сюда, но, во всяком случае, достаточно удобно, так как я имел свое место в вагоне 1-го класса. Вагон, правда, был очень грязен, спинных подушек не оказалось, стекла выбиты, но что поделаешь, таковы условия современных путешествий. Еще большое спасибо, что поезд мчался с нормальной быстротой, на станциях можно было получить отличный обед, и, кроме названных неудобств, все шло благополучно. Проезжая эти места вторично, но в обратном направлении и в другое время дня, поездка эта опять представляла большой интерес благодаря изумительным по красоте местам и чрезвычайному разнообразию природы. Покинув субтропическую природу Адриатики, взобравшись на бесплодные, каменистые хребты Герцеговины, мы мчались к зеленым, полным жизни берегам Босны.

Переход от Дубровника до Сараева потребовал часов 12, и за это время пришлось опять пережить массу самых разнообразных впечатлений и увидать бесконечное количество пейзажей, менявшихся как в калейдоскопе. Словом, пришлось увидать растительность от фиников и латаний, до нашей северной березы. От диких, не только безлесных, но и безтравных гор, до гор, покрытых дремучими лесами. Кажется, ни при одной поездке до сих пор мне в такой короткий срок не приходилось видать таких поразительных смен. До Сараева путешествие мое совершилось вполне благополучно. Спутниками моими оказались сербы: мать и молоденькая дочь, еще ехал молодой человек да по пути забралась пожилая дама, которой в нашем отделении, собственно, места не было, но сербы между собой