Эмигрантские тетради: Исход - Федор Васильевич Челноков

Словом, Михаил Васильевич не ехал и вестей от него не было, а мой багаж был спутан с его, и все ключи от саквояжей он увез с собой, да и уехать, не повидавшись с ним, было бы больше чем нескладно. Таким образом, мне пришлось, готовясь к отъезду, ожидать его. Наконец он появился, после остановки на одну ночь в Сараеве и опоздания поезда почти на сутки в Бродах. Телеграммы же были доставлены на второй или третий день после его возвращения. Тем временем у меня произошло примирение с Клисичем. Сам он боялся приступить к нему, опасаясь, по своим черногорским взглядам, что я его побью или сделаю что-нибудь в этом роде. Мне же уезжать в ссоре с ним после того, что мы вместе пережили, не хотелось, и я прямо и просто пошел к нему навстречу, и мы стали опять добрыми друзьями, тем больше, что и сирокко остался в Рагузе.

Тем временем, за чаепитием у Сенатора, где был Добровольский с женой, князь Путятин, столь приближенный когда-то к царю, и Клисич, случился длиннейший диспут князя на тему, что такое «знать», в который ввязался, конечно, и наш горячий доктор, открывший князю, относившемуся к нему несколько важно, что в его роде непрерывно было 25 священников, игравших в Черногории всегда роль знати, и что во времена Екатерины к ней прибыла депутация от Черногории, а в ее числе был некий князь Клисич, его пращур, но с тех пор как в Сербии, так и в Черногории княжеские звания были уничтожены, а то и Клисич имел бы все права именоваться князем. Все это раскопал в публичной библиотеке Ровинский. Путятин стал относиться к доктору мягче и заявил, что это, с его стороны, очень хорошо и культурно, что он так относится к своим предкам, что знает, кто они были. Сенатор, конечно, вторил князю, но доктору-то нашему было до всего этого совершенно все равно. Выйдя от Сенатора, мы почувствовали с Клисичем, что очень голодны, и решили отправиться в «Славию». Время было около половины десятого, и мы рассчитывали, что еще ресторан не закрыт.

Придя туда, мы были удивлены, что зала, служившая нам обычно столовой, преобразилась. Вдоль ее стояли три бесконечных стола, а за ними сидело не меньше 200 священников. Что за диво? Пришлось пройти в соседнюю комнату, откуда было удобно наблюдать, что творится в соседней – а там происходил банкет с речами и пением патриотических песней. Словом, все так точно, как это только что было проделано в нашей поездке. Нас с Клисичем это чрезвычайно заинтересовало, мы сидели и наблюдали, наконец решили, что нужно узнать, в чем дело. Между попами находился один, постоянно бывавший на сенаторских собраниях. Клисич обратился к нему с вопросом и узнал, что в Белграде был съезд духове́нства, который и заканчивается этим банкетом, и попы завтра разъезжаются по всей Югославии. Мы же об этом ничего не знали; а какой был случай для возбуждения интереса к нашему обществу! Да и попам, конечно, было чрезвычайно интересно знать, что творится с православием в России. Страшно жаль было упустить такой случай, а время уже приближается к 11 часам, когда гаснет электричество во всем городе.

Я предлагаю Клисичу, как потомку 25-ти попов, ввязаться в это общество и обратиться к ним с соответствующей речью, но он стесняется. Что делать? Наконец нам приходит мысль добыть Бобринскаго, но где и как? Хорошо, если он лег спать, тогда можно разбудить, а если дома нет – тогда хуже. Клисич ухватывается за эту мысль, идет опять к знакомому попу. Тот относится очень сочувственно и обращается с вопросом к председателю съезда; получаем полное одобрение. Остается только ехать за Бобринским. В это время гаснет свет – ах ты, батюшки мои, что делать? Но попы не смущаются, говоря, что разъезжаться они еще не собираются, а сейчас будут поданы свечи. Клисич бегом бросается на извозчика и очень скоро возвращается обратно, сообщая мне, что Бобринский по его приглашению ехать отказался, тем больше, что он уж застал его спящим. Опять беда: время идет, того гляди попы начнут разъезжаться. Зовем знакомого попа, сажаем его на извозчика и уж все трое летим за графом. На этот раз он не сопротивляется, хотя физиономия у него заспана, борода не брита, но делать нечего, приходится идти одеваться. Весь этот разговор происходит на улице, а Бобринский в полном дезабилье стоит у открытого окна. Наконец он появляется, и мы, севши в фаэтон, мчимся в «Славию».

Вся эта история казалась бесконечной, хотя времени взяла не больше получаса. Мы входим в полутемную залу, слава Богу, все на своих местах. Бобринский останавливается, и мы, никем не замеченные, оглядываем залу. В это время наш батюшка отправляется к председателю с докладом, что Бобринский прибыл, тот встает со своего места и зычным голосом докладывает присутствующим о прибытии графа, причем дает краткую его биографию. Шумные возгласы «жи́вио Бобринский, жи́вио руссы и Руссия» были ответом на слова председателя, который подходит к нам и просит занять места у стола рядом с собой. Как это все просто случилось. При каких условях и где было бы возможно таким образом ворваться в чужое общество во время такого кастового банкета? Это возможно только в Сербии – и то благодаря исключительному расположению решительно всех классов к русским и России.

Садясь, Бобринский объявляет, что его подняли только что из кровати, почему просит дозволения немного оглядеться, а потом уж сделает свое сообщение. Выкурив трубку и выпив стакана два вина, он обращается ко мне с вопросом, не пора ли начинать, я отвечаю, коли он готов – тогда пора. Раздается звон стакана, все замолкает, и Бобринский начинает говорит о положении духовенства в России до революции, начиная свой обзор со времени учреждения Синода. Гибельное влияние Синода на самостоятельность Церкви и последствие этого влияния, вплоть до нарождения и развития большевизма, а затем стал рисовать ужасную картину, в каком положении находится там религия и духовенство. Слыша о гибели митрополита Владимира[92] и 20 епископов и множества священников, попы восклицали «Слава им!». Во время речи, поддерживая и соглашаясь с оратором, там и тут раздавалось «та́ко», «есть». После получасовой речи Бобринский собрался сесть, но не успел он пододвинуть стул, как весь зал оказался на ногах и стихийно из груди всех присутствовавших полилось «Боже, царя храни».

Мы были совершенно ошеломлены, а Клисич как соцалист-революционер не знал, куда провалиться: он оказался в положении Мефистофеля под крестами шпаг. Спрятавшись было за меня, но видя неловкость такого положения, он вылез, став рядом со мной, а Бобринский, покрывая своим тенором