Призраки дома на Горького - Екатерина Робертовна Рождественская

Пожили Катя с Дементием в круглом доме совсем недолго, вскоре подоспел свеженький, выцыганенный Робертом писательский кооператив, свой, двухкомнатный, в районе метро «Аэропорт». Добротный такой район, изначально заселенный писателями всех званий и мастей, от Симонова до Галича, с литфондовской поликлиникой, ателье и своим детским садом. До детского сада было, конечно, еще далеко, не в географическом, конечно, а в сугубо моральном плане – Катя детей очень хотела, но не срочно, в принципе, года через два, может, и тогда пожалуйста. А еще лучше после института. Так, во всяком случае, ее все уговаривали, да и она понимала, что это правильно.

Но подождать два года не получилось, Катя забеременела почти сразу. Муж отреагировал радостно и бурно, но быстро сдулся и оказался растерянным и ошеломленным. Родители и Лидка мгновенно засияли, но восприняли эту новость как и не новость вовсе, а как закономерное событие, которое обязательно следует через пару месяцев после свадьбы, словно точно знали, что именно сейчас это и должно произойти, так у них и было заранее задумано.

Сама Катерина была ошарашена и не могла понять, как ей быть дальше. Она, несомненно, прекрасно знала, откуда берутся дети, но одно дело – читать об этом в медицинских книжках, а другое – почувствовать интересные изменения в своем собственном теле, те чуть заметные намеки, которые с первых же дней природа начала рассеивать по ее юному организму. С одной стороны, она, как вполне законопослушная девочка, восприняла эту новость как данность – если забеременела, надо рожать, выбора нет, она об этом уже начала задумываться, хоть и сама была еще почти девочкой. С другой – а другая сторона казалась пока более убедительной – инфантильность, детский страх боли и неокрепшая женственность забивали основной природный инстинкт размножения – Кате было страшно и все тут, она не очень-то и понимала, как реагировать, страх пока переполнял ее и затмевал все остальные чувства. Часто, да что часто, почти ежедневно после института они с Дементием заходили к родителям на Горького – оторваться от семьи целиком и полностью пока не получалось, особенно сейчас. Пока Дементий с Робертом ездили по каким-то важным делам – Дементий в роли водителя, – Катя засаживалась с мамой и бабушкой на кухне, где под бравурные советские песни, доносящиеся из вечно включенной радиоточки, обсуждали насущные женские проблемы.

– Не знаю как-то, мне пока страшно, очень хочу, но боюсь, куда все это сейчас? – Катя села, прижавшись к матери, и та почувствовала мелкую девчонкину дрожь. Лидка от плиты посмотрела на эту сентиментальную картину – мадонну с великовозрастным беременным младенцем – и невольно улыбнулась. Она теперь неосознанно готовила любимые Катюлины блюда, даже в дни, когда ее не было. А уж если знала, что дети зайдут, то часам к трем, к их возвращению из института, все уже стояло на столе – бульончик или постный борщ со сметаной, жареная картошечка, мелко порезанная, соломкой, с куриными котлетками или ее любимые макароны с сыром. Лидка очень по Кате скучала, даже если та приходила ежедневно. Нежность, накопленная за долгую жизнь, требовала постоянного применения, хоть домашние, особенно Лиска, с лихвой ее получали. Она, эта нежность, выплескивалась через край, расплывалась вокруг, каким-то невероятным образом вбрызгивалась в воздух, окружающий Лидку. Ее можно было ощутить, хоть такое и казалось странным. Ни слов никаких не надобилось, ни жестов, только взгляд, бабушкин лучистый взгляд, проникающий в самую душу. Все замечательные качества каким-то невообразимым путем соединились в одной этой женщине, это была настоящая эссенция всего истинно женского, и если можно было бы каким-то волшебным образом Лидку разбавить, то хватило бы еще на сотню богинь. Но именно нежность затмевала все остальные.

– Попривыкнешь, солнышко мое, мыслями успокоишься, еще неделька-другая пройдет – и ты почувствуешь, что уже не сможешь жить без этой крохотульки. Размером с зернышко сейчас, наверное, да? Всего-то ничего, а его уже все любят, прямо пропитано все любовью. И я его люблю. И Дементий. И мама с папой. Даже Лиска. Это самое большое счастье, которое Бог дает. – Лидка, старейшина семьи, стояла над своими птенцами – дочкой, внучкой и еще одной зарождающейся, неизведанной пока, маленькой, наполненной жизнью точкой, – как орлица в гнезде, закрывая крыльями, оберегая и защищая. – И бояться совсем не стоит, это нестрашно, так задумано природой… – Лидка поцеловала Катю в темечко. – Если б ты знала, как я до сих пор себя корю, что еще штук десять таких, как Аллуся, не нарожала! А ведь были все для этого возможности! Нет, я, видите ли, танцевала! Ума нет – считай, калека! Представляешь, какое счастье бы произошло! Хотя и понимаю: таких, как твоя мать, не бывает и быть не может! Жар-птицы в стаях не летают! – И Лидка чмокнула на этот раз уже Алену.

Алена с улыбкой посмотрела на мать и прислонилась головой к ее груди, другой же рукой провела по длинным дочкиным волосам, стараясь успокоить ее и вселить уверенность.

– Все счастливые женщины проходят через это. Именно счастливые, – сказала она. – Ты представь на секунду, что в семье нет детей… Это же ужасно, это настоящая беда! Я помню, как мы с папкой обрадовались, когда узнали, что ты у меня родишься! Хотя лет мне было, конечно, немногим больше, чем тебе сейчас… И на радостях пошли в кафе и объелись мороженым, отметить так решили, дурачье. У меня потом неделю горло болело, даже голос пропал.

Катя притихла, прильнула к маме, вжалась в нее, чувствуя защиту и опору, слушая ее тихий, чуть хриплый, но уверенный голос, предназначенный только ей одной. Алена все гладила и гладила дочкины волосы, зная, что пуповина, когда-то связывающая их, не обрывается, просто становится длиннее. Она говорила простыми словами, совершенно не поучая, тепло и с присущим ей юмором: и у тебя так будет, Козочка, ничего не бойся, все будет хорошо! Вы еще не раз с Дементием в кафе пойдете праздновать, вот увидишь! Только мороженым не обжирайся!

Пора к профессору Боку

Поход к врачу решили не откладывать, пусть посмотрит, посоветует, научит, как себя вести, нельзя такие вещи пускать на самотек.

Роддом, где работал профессор Бок, находился на Шаболовке, прямо под Шуховской башней, и очень напомнил Кате школу – с такими же широкими лестницами, гардеробом с грозной нянечкой, стенгазетой с расписанием приемных часов, просторными классами-палатами и