Молох - Оксана Николаевна Сергеева

Они позавтракали, мило беседуя. Вернее, беседовали Кир с Евгенией Денисовной, а Ева сидела отрешенно, молча пила кофе и почти ничего не ела. Своей реакцией она его не удивила. Знал, что так и будет, но это не избавило его от напряжения. Ему не нравились ее молчание и безучастный вид.

– Ты сильно занят? Можешь меня к Лизе отвезти?

– Конечно, – согласился Кир.

Он подождал, пока она соберется, и они вместе вышли из дома.

– Птичка моя, не обижайся.

– Не делай вид, что тебя заботят мои чувства, – ответила она, усаживаясь в машину.

Хотя Ева старалась говорить холодно, все чувства отражались в ее глазах.

– Они меня заботят, – ответил он. – Я знал, что тебя это заденет.

– Раз ты всё знал, можешь не извиняться.

– Так было надо. Пройдет немного времени, и ты со мной согласишься.

– Я и так с тобой согласна. Но не надо было делать этого за моей спиной. Ты должен был посоветоваться. Или хотя бы предупредить.

– Мы бы поругались.

– Мы и так ругаемся.

– Один раз. А так два раза бы поругались. Если бы я предупредщил и после встречи с мамой.

– Я даже не знаю, что конкретно ты ей рассказал.

– Я всё подал в корректной форме.

– А ты сказал, что эту кашу твоя бывшая заварила? Шлюха, с которой ты спал. Нет? А чего так? Постеснялся? – съязвила она, и Скальский терпеливо вздохнул:

– Нет. Подумал, что такие подробности твоей маме не нужны. Если ты считаешь по-другому, можешь дополнить мой рассказ.

Поджав губы, Ева замолчала и больше не сказала ни слова. Не было никакого смысла в этом разговоре. Скальскому ничего не докажешь. Раз он так поступил – значит, уверен в своей правоте. Спорить с ним себе дороже. Еву снова разрывало ощущение безысходности, словно она взялась за дело, которое было ей не по силам.

– Зачем тебе к Лизе? Давай побудем вдвоем, – предложил он, припарковав «гелендваген» у Лизкиного дома.

– Ты же занят, – напомнила она.

– Я освобожусь. Поговорим, разберемся во всем.

– У нас не получится. Ты уверен в своей правоте, а я в ней не уверена. Я сейчас хочу побыть рядом с человеком, которому не нужно ничего доказывать. Я у Лизы останусь ночевать…

– Нет, ты у нее не останешься, – непреклонным тоном заявил Молох. – Днем торчи у Лизки сколько угодно. Ночевать ты будешь со мной. Вечером я заберу тебя, и мы поедем домой.

Ева медленно вздохнула:

– Домой – это куда?

– Туда, где мы живем вместе.

– А мы что, живем вместе? – будто удивилась она. – Ты мне об этом не говорил. Это я живу в твоей квартире, чтоб тебе было удобно, а ты приходишь ко мне ночевать. А живешь ты где-то по другому адресу.

– Хорошо. Я приеду, и мы поедем туда, где я живу. И ты останешься там.

– Я подумаю, – непримиримым тоном ответила Ева, глянув на него острым взглядом. – Мне теперь о многом надо подумать.

Глава 27

Глава 27

– Шлюха ты тупорылая! Сука! Я тебя родила, сволочь ты такая, воспитала! Да если б не я!..

Кто-то орал на Лизкиной площадке. Прорываясь сквозь ругательства и трехэтажные маты, Ева расслышала что-то про беспутную дочь, которая три копейки для матери пожалела. Белова знала всех соседей подруги, но этот голос был ей незнаком.

Створки разъехались, и Ева, выходя из лифта, столкнулась с женщиной. Та рылась в сумке и шагнула в кабину, не поднимая глаз.

– Отойди, че встала! – рявкнула она, внезапно натолкнувшись на Еву.

Достав сигарету, она сунула ее в зубы и пыхнула зажигалкой.

Окинув дамочку возмущенным взглядом, Белова посторонилась, подошла к Лизкиной квартире и нажала на звонок.

– Да пошла ты! – рявкнула Лиза, распахнув дверь, но тут же оборвалась, увидев подругу. – Ой… Это ты… Проходи.

– Ты, видимо, кого-то другого ждала, – Ева бросила сумочку на столик в прихожей и скинула босоножки.

– Третьякова приходила.

– Это была твоя мать? – удивилась Ева, теперь сообразив, с кем столкнулась на площадке и кто поднял этот дикий ор.

– Ой, какая она мать, – покривилась Лизавета и, перейдя в гостиную, стала убирать с дивана постельное белье. – Я столько раз хотела фамилию сменить, чтоб вообще не иметь с ней ничего общего, но, блин, мне моя фамилия нравится. И она все-таки от отца. Пиздец, надо сваливать из этой квартиры. Теперь задолбит, – говоря это, Лиза трамбовала подушки и одеяло в ящик для белья. Прическа у нее была взъерошена, будто кто-то оттаскал ее за волосы, лицо пунцовое, а глаза блестели от накатившей злости.

– Откуда она узнала, где ты живешь?

– Понятия не имею. Я не помню, когда в последний раз ее видела, а тут она нарисовалась.

– Чего хотела? Денег?

– Конечно. Чего еще от меня можно хотеть. Утырок этот сдох, оказывается, а ей одной тяжело живется, на бухло не хватает. Я ее на порог даже не пустила, еле как отбилась. А то даст еще мне чем-нибудь по башке и вынесет всё, что найдет. Ну ее на хер… – выдохнула Лиза и, покончив с уборкой постельного белья, сконцентрировала метавшийся взгляд на подруге: – Какая ты красивая… и грустная. Что случилось? Опять твой бес взбесился?

Сегодня Ева надела широкие белые брюки и льняную блузу темно-синего цвета.

Подтянув брюки на коленях, она уселась на диван.

– Нет. У беса всё прекрасно. Он, как обычно, делает всё, что посчитает нужным, и никого не спрашивает.

– Понятно, – догадалась Лиза, – не любит, не уважает, не понимает… Кстати, как тётя Женя на свидание сходила, и что там за мужик?

– С Молохом у нее свидание было.

– В смысле?

– Он встретился с ней вчера без меня и рассказал, как всё было на самом деле.

– Всё-всё? – оторопев на мгновение, переспросила Лиза. – Что ты пришла к нему на ночь…

– Видимо, да.

– Получается, он и про меня рассказал. Он же должен был объяснить, как ты оказалась в его номере…

Собственный неутешительный вывод поверг Третьякову в еще больший шок.