Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

Потом случилась история с постельным бельем. Гордость японской хозяйки — иметь не только нарядные и красивые, но и подходящие по рисунку подушки. Матушка прислала с Таки достаточно шелка и льна для подушек обоим детям. Для Ханано прислали розовый шелк с узором «цветы четырех времен года» — произвольно разбросанными по ткани букетами разноцветных бутонов. На шелке для Чиё, имя которой переводится «долгая жизнь», изображалась стая белых журавлей, летящих среди облаков в голубом небе. Таки и Судзу несколько дней без устали шили подушки. В тот вечер, когда работа была закончена и Судзу застелила постели, я сказала служанкам, что детей уложу сама, а они могут спокойно идти на ярмарку, что расположилась недавно неподалеку от нас на территории храма. Однако ко мне неожиданно пришли друзья, и девочкам пришлось засыпать самостоятельно.

Друзья засиделись допоздна. Я слышала, как вернулись Таки и Судзу, а через некоторое время в детской спальне начался переполох. Голос Ханано звучал четко и громко по-английски: «Это нечестно! Перестань! Это нечестно!» Затем послышалось негромкое бормотание на японском — сонные жалобы, слабое поскрипывание и тихое: «Простите, что потревожила. Доброй ночи!» Далее — звук раздвижной двери, шепот, и затем — тишина.

Как только гости ушли, я поспешила в детскую. Дочки безмятежно спали. Я дождалась, пока Судзу, затворив калитку, войдет обратно в дом, и только тогда наконец узнала, что произошло. Бдительная Таки, вернувшись, заглянула в детскую, чтобы убедиться, все ли в порядке. И вот: «Цветок в чужой земле» спит среди летящих журавлей, а «Долгая жизнь» мирно посапывает в распустившихся цветах четырех времен года. Привычка Таки к порядку, которой она следовала всю жизнь, не позволила ей оставить все как есть. Сдернув одеяло, женщина своими сильными руками подняла испуганную Ханано, поставила ее на ноги, а затем, подхватив Чиё, уложила ее в постель Ханано, сокрушенно бормоча: «Какие невежественные дети!» Не обращая внимания на возмущенные возгласы Ханано, что они специально поменялись местами «просто так», Таки положила девочку обратно в постель, взметнула одеяла, и тут же — вежливо поклонившись и пожелав госпожам спокойной ночи — бесшумно прикрыла двери и удалилась так осторожно, словно боялась разбудить спящего младенца.

«Таки все такая же, — подумала я, со смехом укладываясь в постель. — Людям, которые считают, что японские женщины всегда кроткие и тихие стоило бы расширить круг своих знакомств».

Но было кое-что, над чем я никогда не смеялась. Дело в том, что Ханано всегда стойко и безропотно переносила неприятности, с которыми ничего нельзя было поделать. Она казалась такой занятой и увлеченной своей новой жизнью, что я и не подозревала, что в глубине ее сердца живет тоска по прежнему дому. В наш сад, здесь, в Токио, было два входа: один — через дом, другой — через калитку, заросшую кустарником. От калитки дорожка шла к кухонной двери. Однажды, когда я уже подходила к дому, внезапно начался ливень, который грозил вот-вот вымочить меня насквозь. Вместо того чтобы обойти дорогу до главных ворот, я проскользнула в калитку и пробежала по камням сада к крыльцу. Оставив обувь у входа, я заспешила в свою комнату. Тут донеслись голоса детей.

— Здесь, на крыльце, в тени, — рассказывала Ханано, — всегда стояло бабушкино кресло. А под этим деревом висел гамак, где ты спала, когда папа однажды чуть на тебя не сел. А это большие каменные ступеньки, где мы всегда пускали петарды на Четвертое июля[76]. А вот колодец. А это перекидной мостик. А сюда Клара ходила кормить цыплят. Все точно, Чиё, потому что я сама это нарисовала, чтобы ты не забыла. Только не говори маме, а то она очень расстроится, а мама — единственное сокровище, которое у нас осталось. Все остальное пропало, Чиё, и больше не вернется. Ничего не поделаешь, остается только терпеть. Но никогда не забывай, что это — навсегда! — наш милый дом. А теперь давай споем.

Девочки встали, взялись за руки, и детские голоса слились в чистом, ровном «Страна моя, тебе пою!»[77].

Я тихонько заплакала и пошла в соседнюю комнату, думая о пересаженных утренних цветах. «Правильно ли, — размышляла я, — посадить цветок в саду любви и счастья, а потом вырвать его, чтобы пересадить в другой сад — декоративный, карликовый, в чуждое окружение? Сад может дать много вдохновения и сил, но стоит ли оно того? О, стоит ли всё такой цены?»

Глава XXVII. Достопочтенная бабушка

— Достопочтенная бабушка приедет сегодня! — радостно запела Чиё, топая своими маленькими ножками в носочках по белым циновкам и следуя за мной по пятам, пока я ходила из комнаты в комнату, внося то тут то там последние штрихи, чтобы приготовиться к приезду нашей долгожданной гостьи.

Вместо американских чулок дети теперь носили японские носки, наподобие варежек, а свободные американские платья уступили место пестрым кимоно с алой подкладкой и изящными распашными рукавами.

«Все-таки, японская одежда идет японкам больше, чем любая другая», — подумала я, глядя на черные волосы Чиё, коротко подстриженные сзади и квадратной челкой закрывающие лоб. В американской одежде она не выглядела такой хорошенькой. Кимоно шло ей гораздо больше. Но зато насколько полезней американская одежда для развития здорового тела! Я вздохнула, что настолько скована внешними условностями, но не пожалела о своем решении к приезду матери одеть девочек на японский манер.

Получив от матушки письмо, где она сообщала о дне своего приезда, мы вплотную занялись подготовкой к этому событию. Дети перебрались в мою спальню, а для бабушки обустроили уютную отдельную комнату, которая, как я знала, будет для нее более удобной, чем любая другая в доме. Мне хотелось, чтобы все выглядело по-домашнему, поэтому я заменила висячие электрические лампы на торшеры в три фута высотой, затененные бумажными шторками в черных лаковых рамах, наподобие подсвечников в доме в Нагаоке. Наши газовые обогреватели были упрятаны в декоративные бронзовые каркасы, сделанные так затейливо, что напоминали угольные топки. Мама приняла бы все новое с философской улыбкой, но я хотела, чтобы она чувствовала себя уютно и легко могла влиться в нашу токийскую жизнь.

Пустой алтарь я использовала для хранения книг и детских шапочек. Даже Таки не возражала против нахождения там «благородных предметов», как она их называла, ведь японцев учат уважать книги как «результаты умственного труда», а шапки — как предмет, относящийся к почитаемой «вершине тела». Тем не менее служанка оказалась несказанно рада, когда я убрала эти вещи и