Громов: Хозяин теней - Екатерина Насута

в тумане и таком, что на три шага ничего не видать. И сделаешь эти три шага, а потом назад не возвернёшься. А ещё оно шепчет на разные голоса… но да, люди, мальчик, такие твари, что ко всему приноровятся. Вот и тут сумели. Есть верёвки заговорённые. Есть фонари, что на той стороне светят. Есть серебро и намоленное железо… всё есть. Да только это — костыли… и ты поймёшь. Глянешь?

Переход был резким.

И снова виден опыт. Поманил, но ничего-то толком не сказал, разве что намекнул, что Савке на той стороне легче будет, чем простым людям. А ходят и простые.

И туда.

И обратно.

— Не даром, само собою… — Мозырь вытащил из-под стола коробочку, которую ко мне подвинул. — Я верю, что с людьми надобно по-честному.

А вот теперь врёт. Но это нормально, это понятно. И коробочку я беру. В ней — стопка бумажных купюр, каких-то очень больших, как по мне.

— И с тобою… помрёшь ты или нет, это ещё вилами по воде писано. Целители тоже ошибаются. Но пока ты живой, кто мешает нам дружить?

— Никто, — соглашаюсь я, да деньги пока не беру. — Мне бы условия той дружбы знать.

— Условия… сразу видно человека образованного. Дружок твой только и ждёт, когда к себе позову. Побежит… и про условия спрашивать не станет.

— Я — не он.

Савка бы тоже не стал. Он и сейчас замер, поражённый стопкою денег. Он не знал, сколько их, но понимал, что много. Матушка его деньги хранила в шкатулке, а её — в надёжном месте, в бельевом шкафу, под простынями.

Ну да, потому и спёрли, что нет места надёжнее.

— Не он… мыслишь иначе.

Комплимент?

Мне бы раздуться от гордости, что такой важный человек хвалит. Только не раздуваюсь. Сижу ровно на заднице и улыбку давлю.

— Условия обыкновенные… как полновесному Охотнику я тебе платить не могу. Сам понимаешь, ты не дорос ещё.

— Понимаю, — соглашаясь.

— Но вот за треть цены если согласишься поработать, то и хорошо…

— Что надо будет делать?

— Сейчас поехать в одно место, глянуть. Есть ощущение, что там свежая полынья открылась. Если так, надо огородки ставить. Да и на той стороне чисто будет, нехожено. А это хорошо… пока глянешь, скажешь, чего увидел. Если твари, то где схоронились… логова там.

Киваю с серьёзным выражением лица. Логова, значит?

— Ну а коль на ту сторону провести согласишься, тогда не только вот… но и десятую часть добычи всей, как оно по покону.

— Если сам соглашусь.

— Конечно, — Мозырь сцепил пальцы. — Я ж не дурак силком пихать в тень того, кто сам есть тень… я видал, что с такими, самоуверенными, происходит… нет, мне оно без надобности. Так что, съездим?

— В приют вернут?

— Если захочешь. А нет, то и тут оставайся.

— С этим… извращенцем?

— Извращенцем? — Мозырь хохотнул. — Так и есть… извращенец. Артистом был. Играл бабские роли, а там вон и втянулся. Вот что искусство с людьми делает, да… найдём и другое место. квартирку там. И приятеля твоего заберем, если хочешь. Всё одно кто-то должен тебе помогать.

— Я… подумаю.

Отказывать сразу — опасно. Соглашаться — глупо. И Мозырь удовлетворяется ответом. Кивает:

— Подумай. Иди-ка пока… в машине подожди. Дорогу-то найдёшь аль кликнуть кого?

— Найду.

Глава 23

Глава 23

«Приготовление омлета: снять с бычьего мозга плёнку, отварить оный в подсоленной воде и, остудив, нарезать маленькими ломтиками. Сложить в металлическую тарелку на масле, после чего покрыть красным соусом с мадерой и томатом, запечь в печке. А обрезки от мозгов изрезать помельче, сложить в кастрюлю, положить рубленых вареных шампиньонов, прибавить немного того же соуса, погреть немного на плите. Разбить несколько яиц венчиком и выложить на масленую сквороду и немного поджарить. Сложить рубленную массу из мозгов и шампиньонов в середину омлета и, закрыв края, опрокинуть на длинное тёплое блюдо, а наверх положить ломтики мозгов и подать».

«Омлет с мозгами». Рецепт из меню одной ресторации [1].

Я выхожу, но прежде, чем притворить за собой дверь, выпускаю тень, которая скользит внутрь, подбирая капли чего-то… сил? Эмоций? Главное, что их много. И зрение вновь меняется, словно черно-белый мир вдруг решает расслоиться, обрести глубину.

Смотрю.

Неровность каменных ступеней и россыпь пятнышек на них. Кровь! Я не сразу понимаю… много крови. Одни капли тянутся вверх, другие — вниз.

И дорожки разные.

Наслаиваются, перекрещиваются. А вон и целая лужица дотянулась до стены да и проросла вверх, уже не кровью, а то ли мхом, то ли плесенью, трогать которую противно, но я пытаюсь прикоснуться. И не удивляюсь, когда получается. Под пальцами она мягкая, что шёлк. А ещё в прикосновении моём рассыпается пылью, и пыль просачивается сквозь кожу, оборачиваясь силой.

Эта не похожа на горячую целительскую.

Эта… иная.

Совсем.

Но в то же время родная. А потому я потихоньку спускаюсь, памятуя, что поводок тени не так и длинен. Заодно уж подбираю эту плесень. От моего прикосновения на ней остаются пятна-следы и те в свою очередь разрастаются, расползаются в стороны будто круги на воде.

Силы же становится больше.

И она укрепляет нашу с тенью связь. Та тоже подбирает разлитое в кабинете. И судя по всему, там много больше… а ещё я вижу.

Мозырь сидит в кресле, сцепивши руки.

Долго сидит.

Потом вытаскивает круглую бляху и сжимает в руке.

— Мальчишка спускается. Посади там в машину. И не напугай. Пока нужны… да, пожалуй… накорми чем. Приютские всегда жрать хотят.

Потом встаёт.

И я отзываю тень, чтобы