Петр I - Сергей Эдуардович Цветков

Беглецы и вовсе расходились, связать себя не дали, — разломали изгороди и отбились дубьем и дрекольем. Затем, собравшись с однополчанами в буйное скопище перед двором полковника Афанасия Чубарова, стали кричать: для чего им боярин царского указу не читает? Указ из Разряда сочинили, мол, удумав, бояре, о государе же ничего не слышно, где он ныне. Сходка закончилась дружными призывами:

— Пойдем к Москве! Умрем друг за друга, бояр перебьем, Кукуй вырубим, а как будем на Москве, нас и чернь не выдаст!

С тем разошлись по своим дворам — разбирать ружья и копья.

Узнав о мятеже, Ромодановский построил Новгородский солдатский полк и объявил стрельцам: пусть выдадут беглецов, тогда остальным ничего не будет. Стрельцы, посовещавшись, ответили: выдать мочи нет! Да и воров никаких среди них нет, а что некоторые ходили к Москве — так то от нужды и бескормицы. Все же скрепя сердце решили пойти в назначенные города. Беглецы, отделившись от полков, двинулись вслед за ними.

На службу стрельцы не торопились — делали в день верст пять. Каждый вечер московские беглецы приходили в круги и твердили свое: государя нет, а бояре их всех повывести хотят. На берегу Двины стрелец Маслов забрался на телегу и громко зачитал воззвание Софьи. Стрельцы всколыхнулись:

— Идем к Москве! Кто к Москве не пойдет, сажать на копья! Если царевна Софья на державство не вступится, по малолетству царевича можно взять и князя Василья Голицына. А государя на Москву не пускать и убить за то, что сложился с немцами и веру их принял, и оттого православие на Руси закоснело!

Тут же собрали круги, отставили старых полковников и капитанов, на их место выбрали новых, взяли казну и пошли к Москве. Теперь уже торопились, чтобы не дать боярам опомниться.

Дорогой очень беспокоились, чью сторону возьмут гвардейские и солдатские полки. Стрелец Пузан тайно пробрался к знакомым солдатам Бутырского полка проведать, что у них делается. Бутырцы почесали в затылках: «Нам об вас заказ крепкий, и с вами нейдем, дела до вас нам нет, а вы как хотите». Тогда решили: если встретятся солдаты, обойти Москву и засесть в Серпухове или Туле, а оттуда писать в Азов и Белгород к своей братии стрельцам, чтобы шли на помощь не мешкая.

В Боярской Думе о походе стрельцов узнали вечером 10 июня. На ночном совете постановили послать на ослушников воеводу Шеина с московскими ратными людьми и солдатские полки под началом Гордона. 17 июня правительственные войска стали под Тушином, заняли Воскресенский монастырь — и как раз застали стрельцов на переправе через Истру. Гордон вступил с ними в переговоры. Стрельцы передали ему челобитную к Шеину, что они в Азове терпели всякую нужду, зимой и летом, и в Великих Луках, и в Торопце тож, а теперь идут к Москве, чтобы напрасно не умереть; пусть бояре только дадут им повидаться с женами и детьми, а там они опять рады идти на службу. Да пусть еще государь прогонит от себя Францку Лефорта и других еретиков немцев, которые хотят на Руси веру переменить. Гордон поморщился, однако челобитную передал по команде Шеину. Терпеливый воевода вновь послал его в стан к бунтовщикам сказать, чтобы они возвращались на места и выдали заводчиков, тогда все жалованье им выплатят. Но Гордон лишь понапрасну истощил перед стрельцами свой скудный запас русских слов — ему отвечали, что они или помрут, или будут на Москве хотя бы на малое время. На дальнейшие уговоры закричали, что зажмут немцу рот, если он не уедет. Шеин и тут не стал торопить события. Что не удалось иноземцу — удастся русскому. К стрельцам поехал князь Кольцов-Масальский, однако и он услышал то же: жалобы на еретика Францку Лефорта, который побил под Азовом зря множество стрельцов, а теперь, слышно, всему народу чинит наглость — знатно последует брадобритию и табаку во всесовершенное благочестия ниспровержение.

В обоих станах начали готовиться к битве: служили молебны, исповедовались, причащались; стрельцы давали клятву помереть друг за друга безо всякой измены. Шеин в последний раз прислал им сказать, чтобы положили оружие и в винах своих били челом государю, иначе наведут на них пушки. Стрельцы, смеясь, прогнали гонца:

— Мы того не боимся, видали мы и не такие пушки!

Шеин распорядился для страху дать залп поверх их голов. Но стрельцы обрадовались «промаху», кинули шапки вверх, распустили знамена и открыли пальбу. Шеин, покачав головой, велел Гордону стрелять как следует.

Второй залп повалил многих стрельцов в передних рядах. Остальные было позамялись. Сзади стали кричать: «Пойдем против Большого полка грудью напролом, и хотя б умереть, а быть на Москве!» Но тут грянули третий и четвертый залпы — и половина стрельцов бросилась врассыпную; другая половина, оторопев от ужаса, преклонила знамена и молила о пощаде.

К вечеру переловили всех до единого. Начался розыск и пытки жестокие. Многих казнили на плахе и повесили на дороге, других, заковав в кандалы, разослали по дальним монастырям и тюрьмам. Слабые с пытки винились в том, что было в Торопце и на Двине, но имя царевны Софьи никто не произнес. На вопрос: «Собою ль они такое воровство учинили или по чьему наущенью?» — все твердили как один, что никакой присылки с Москвы им не было.

***

Первые три дня после отъезда из Вены Петр скакал день и ночь, останавливаясь только для обеда и смены лошадей. Свита его не превышала десяти человек: Лефорт, Головин, Меншиков, Кикин, переводчик Петр Шафиров и еще несколько волонтеров и посольских слуг. Лишь на четвертые сутки Петр позволил измученным людям остановиться на ночлег в предместье Кракова: курьеры привезли ему почту с известием, что стрелецкий бунт подавлен.

Теперь он не спешил, снова превратившись в туриста, не желавшего упустить ни одной достопримечательности. В Величках спустился в соляные копи и даже там заночевал.

В Галиции, в местечке Рава Русская, царя дожидался Август, шедший с саксонскими войсками под Каменец, на татар. Петр много слышал о саксонском курфюрсте, которому помог стать польским королем, но видел его впервые и с первого взгляда залюбовался им. Несмотря на то что они были однолетки, царь сразу признал первенство блестящего саксонца. Немного уступая в росте, «германский Самсон» почти вдвое превосходил узкогрудого Петра шириной плеч. Царь смотрел на атлетическую фигуру Августа с искренним восхищением. Вот это мужчина! И какой талант! Куда