Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

человеком на острове был горбун. Мысль: «Не иначе как шаман». При встрече с нами он показал свои документы — красную книжечку депутата местного Совета — и попросил предъявить наши. Мы предъявили. В том числе — удостоверение от Союза художников, говорящее о том, что мы «действительно направлены в творческую командировку с целью сбора материала для произведений к Всесоюзной художественной выставке, посвящённой 50-летию образования СССР». Хороший документ, выручал нас неоднократно. Например, в ночном Салехарде:

— Извините, мы приезжие, где тут можно переночевать? Вот наши документы.

Прочитав, дежурный милиционер сказал:

— Ночуйте тут, в отделении, на стульях. Больше, опять-таки, — негде. Не в обезьяннике же. Только я вас запру.

Утром пришёл, выпустил.

По всему острову на длинных жердях — вешалах — висели отжатые сети и разделанные рыбины — для просушки.

— Муксун, щокур, — сказал депутат. Эти названия были мне неизвестны. — Бывает и осётр, но его ловить нельзя.

— А вот — щука, — сказал я уверенно.

В толпе собравшихся посмотреть на нас мальчишек я заметил двух — европейского вида — светловолосых и голубоглазых. Депутат сказал:

— Потомки ссыльных французов, бонапартистов.

Мысль: «Дразнят ли их тут лягушатниками?»

Поселили нас в единственной на острове деревянной избе, предназначенной для ответственных собраний. Там же раздавали почту и крутили кино. В красном углу избы (справа от входа) стоял красный флаг. Спали мы на медвежьих шкурах, а укрывались — оленьими — с головой, чтобы не слышать киношную музыку. Помню, крутили «Весёлых ребят».

Ханты — народ крещёный. Но, по советским временам, говорить об этом не было принято. Говорили: «Нехристи» — про браконьеров. О местных культах депутат сказал всего лишь: «Народные привычки».

Естественно, что на рыбацком острове все питались исключительно рыбой, в том числе и сырой — строганиной. Нормальная водочная закуска, но если — питаться, то лучше — вяленой нельмой (некогда — закуска к царскому столу).

Оказывается, что уже через полтора месяца рыбакам предстояло уйти по замёрзшей Оби на Большую землю, к своим оленям. С этих пор их рыбацкий колхоз становился снова оленеводческим. Депутат уточнил: «Мясо-шкурный промысел».

Мысль: «Непонятно, как может так быстро замёрзнуть Обь — река, чьи волны в дурную погоду достигали размеров морских волн?» Контрмысль: «А как же — океан? Ледовитый. Замерзает же!..»

В пять утра нас разбудил депутат:

— Подъём! Браконьеров поймали! — Он был уверен, что нам необходимо присутствовать при их задержании.

На острове — праздник! Все женщины острова вышли на берег, смотрят вдаль — туда, где попались браконьеры. К нам они уже привыкли — лицо ладонью не закрывают. Мне удалось разглядеть их монисто в подробностях: царские монеты, в том числе и золотые, советские серебряные полтинники, отдельные детали карманных часов, медные ключики с прозеленью, гайки и никелированные гаечки.

Мужчины и взрослые пацаны — уже там, на месте. Возбуждённая мелюзга носится по острову, мутузят друг друга. Завидев нас, пытаются сообщить нам по-хантыйски что-то очень важное. Наша непонятливость кажется им жутко забавной. Отсмеявшись, они повторяют сказанное.

Мысль: «Отпрыски черноволосых и кареглазых бонапартистов. Их большинство».

Обычно браконьеры легко уходили от погони: не было у рыбаков таких мощных моторов, как «Вихрь». А тут — сами попались, в рыбацких сетях запутались.

Подъехали, депутат показал свои документы. Один из браконьеров, различив нас среди хантыйцев, крикнул в нашу сторону:

— Ну вы же — русские люди, скажите же им!

А что тут скажешь? Мы подавленно молчали. Сказал депутат:

— Русские люди у государства не крадут!

В катере лежало несколько осетров (не успели выбросить за борт). Действительно, метровых. Точнее — полутораметровых. Потом мы сфотографировались с ними, как бывалые рыбаки со своей добычей. Рыбаки сказали, что правильно у осетра — не морда, но рыло. Потому что он роет рылом пищу в илистом дне.

Составили протокол. Депутат попросил нас подписаться в качестве свидетелей. С паспортными данными. У нас с собой не было.

— У меня записано, — сказал депутат. Ну, не хотелось нам, людям тут абсолютно случайным, влиять на чьи-то судьбы, подписывая, возможно, кому-то обвинительный приговор. Наша нерешительность показалась депутату обидной. — Тут всё — правда! — сказал он строго, указав и на протокол, и — широким выразительным движением руки — на всё вокруг нас. C людьми, не понимающими слов, приходится изъясняться жестами.

Затем нарушителей ссадили с катера в моторку и отправили в ближайший населённый пункт. Конечно — в сопровождении таких же моторок — с рыбаками, вооружёнными охотничьими ружьями.

— А катер? — кричали увозимые прочь нарушители, — как нам показалось — призывая нас в свидетели.

— А что — катер? — калека! — пояснил депутат. — Сеть на винт и вал намоталась, надо распутывать. Резать — нехорошо. Имущество. Да с борта и не срежешь. Водолазы нужны.

Вскоре и мне (срочно по моим домашним обстоятельствам) пришлось отправиться по этому же маршруту — в тот же ближайший населённый пункт. Спасибо тому же Еремею Ефремовичу, депутату, — распорядился насчёт лодки. Возможно, его портреты, нарисованные мной и моими коллегами, до сих пор висят в «нашей» избе. Теперь уже — рядом с другим флагом.

Мысль: «Ну вы же — русские люди!» — этот крик о помощи мы вроде расслышали, но ему не вняли. А ведь могли — хотя бы попытаться. Дескать, может, простим ребят? А? Еремей Ефремович? Ну, кто тут без греха-то?

Опора как знак

Лодку вёл Проша. Прохор? Нет, Прокоп. Прохор — отец.

Полдня вёл, кемарил, боролся со сном. Потом передал руль управления мне. Сказал:

— Езжай! Только — прямо! Держись берега, но — близко к нему не подходи. Учти: наскочишь на мель — мотор заглохнет, больше не заведётся.

Лёг на дно лодки, укрылся брезентом, уснул наконец по-человечески. Велел будить только в том случае, если берег окажется слева.

Плыву. Взял от берега подальше, где поглубже. Как раз — в зону нешуточного судоходства. А там: одни баржи навстречу плывут — двумя рядами, а другие — у меня за спиной угрожающе пыхтят. Со всех сторон — посторонись! Специально, конечно, не наедут, но ненароком задеть могут. Или я сам — невзначай — опрокинусь, маневрируя между ними в состоянии паники. Тут даже бакен, кувыркающийся на волнах, — опасное суперсооружение. Что же говорить о реальном гиганте — пароходе «Андрей Черкасов», свистящем и гудящем — мне в лицо?

Голос из-под брезента:

— Подстраивайся под волну, чтоб нос поперёк волны не встал.

Умник! Я об этом всю жизнь знал и без него. А как тут подстроишься, когда все волны в разные стороны бьются-дыбятся? В хаотическом порядке? И тут ударила главная — от прошедшего парохода.