Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

При этом смотрящий вперёд водитель то великодушно кивает, то в задумчивости пожимает плечами: мол, так-то оно так, да только…

Через час я вышел на виа Чезаре Корренти. Допускаю, что Джулия умышленно указала мне 71-й противоположного направления — из педагогических соображений.

Автобусное изречение я, конечно, разгадал. Его ключевым словом было слово, похожее на «пароль» или «парле» — «слово», «говорить». Изречение гласило: «Просьба не беспокоить водителя разговорами!» Только и всего. А разговоров-то…

Интересное занятие

«What is you occupation?» переводится как «Чем вы занимаетесь?», а в дурацко-буквальном переводе это звучит как «Что есть ваша оккупация?». Это понятно: оккупировать, допустим, Польшу означает занять ее, отсюда и занятие.

Собеседники по-разному реагировали на мои занятия, а я — на оккупацию собеседников. Например, мне было трудно сдерживать удивление, когда я узнал, что любитель русской поэзии, подошедший ко мне в Кембридже с литературными разговорами, служит офицером Военно-воздушных сил её величества, а случайный попутчик до жёлтой линии, внешне симпатичный бородач, — фрейдистом.

Да. Его оккупация — психоанализ. Фрейд! Знаю ли я, кто это такой? И хотя я сказал, что приблизительно знаю, фрейдист написал на конверте с моими текстами «Freud» — для наглядности. Но — обо всём по порядку.

Пришлось мне как-то загостевать у старых друзей по московской жизни — Марины и Киса Хаммондов. Друзья меня предупредили, что уйдут на работу, когда я буду ещё спать, но за мной присмотрит мама Марины Серафима Александровна. И ещё: с утра в доме ремонт.

Проснулся я укрытый, как мебель вокруг, газетами «Гардиан», чтобы нас не закапала побелка. Серафима Александровна извинилась передо мной за разруху, а я перед ней за то, что стеснил хозяев.

Затем мы сели завтракать. К завтраку прилагалась бутылка виски. «Я хоть теперь и англичанка, — сказала Серафима Александровна, — но кое-что ещё понимаю». Новая жизнь приятно удивила Серафиму Александровну тем, что тут удостоверением личности способна стать любая открытка, пришедшая по почте на её имя.

«А у нас в ЖЭКе все ноги обломаешь, пока…» Нет, нет, она бы с радостью, но не может — давление.

— А этот? — Я показал на работягу, который трудился возле двери, открытой в сад с соловьями. Иногда соловьиное пение заглушалось воем дрели и рычанием иных, непонятных мне, но очень ладных инструментов. Все они компактно встраивались в некий ящик, который одновременно служил для работяги и сиденьем, и раздвижной лестницей, и приспособлением для уборки строительного мусора.

— Что вы, Витя! Тут у них это не принято. Тут совершенно другое дело. На первом месте — работа! Вот и я, вы уж извините, пойду прибираться, а вы сидите сколько влезет.

Я обратился к работяге:

— Прошу поддержать компанию, не откажите по маленькой.

Нет, сказал работяга, у них это не принято. Обычно они никогда не позволяют себе ничего подобного. Но — тут совершенно другое дело. Он крикнул сменщика, а сам присел к столу.

— За твоё здоровье, Виктор!

— За твоё, Чарльз! — Мы разговорились.

Конечно, без бутылки я бы его не понял. Говорил мой друг Чарльз, как бы пародируя португалоязычного африканца — таким я сгоряча воспринял знаменитый жаргон лондонского пролетариата. «Фрулишуршишьфуфло, врылохошь?» — приблизительная звукозапись моего понимания. А какой разговор — известно: надолго ли я в Лондоне, какова моя оккупация. Я ответил.

— Это интересное занятие, — с уважением сказал Чарльз. С русскими он уже встречался, а вот с поэтом говорит впервые.

А я похвалил его автоматическую лестницу с инструментами:

— Это — фантастика! У нас такого нет.

— Слышишь, Том, у нас такого нет! Неужели у вас нет элементарного?

Я сказал, что у нас зато имеется сложное объяснение того, почему у нас нет элементарного. Мою шутку оценили. Она показалась им чисто английской.

— А как твоё занятие в финансовом смысле, — спросил Чарльз, — хватает?

В ответ я изобразил грубый жест рукой — от локтя.

— А вот это — общечеловеческая шутка! — хохотали Чарльз и мой друг Том, занявший место Чарльза как его сменщик.

Отбарабанив таким образом две смены, я отправился восвояси. Естественно, в пути я испытывал затруднения чужака. Поэтому-то я и обращался за советом к попутчикам и однажды нарвался на фрейдиста.

Он сказал, что как раз на этой неделе видел несколько поляков. Сейчас они наводнили всю Европу. «А что есть ваша оккупация?» Я ответил.

— Это интересно, — сказал следователь, разглядывая вещественное доказательство, — ну и какого же рода стихи вы читаете?

— Разные. Отчасти — иронические.

— Вы клоун? — в упор спросил меня фрейдист.

Я его не понял. То ли двойная смена сказалась, то ли «a clown» — клоун в его устах превратилось в «alone» — одинокий. С отвращением допускаю также, что сработал механизм вытеснения — по Фрейду.

— Дайте мне конверт. — Там фрейдист под словом «Freud» нарисовал мне для наглядности кривую рожицу с круглым носиком-мячиком и подписал эту композицию так, чтобы у меня не возникло никаких сомнений: «a clown». — Сейчас вы перейдёте на жёлтую линию и встретитесь со многими себе подобными.

Так оно и произошло. Войдя в вагон жёлтой линии, я оказался среди людей с красными мячиками вместо носа. Эти носы держались на затылке специальными резиночками. Праздник у них был какой-то особенный, юмористический. Я подумал: «Опять клоун. Все с носом, а я без».

Ссылка на небо

Легко запомнить дорогу от станции «Финсбери-Парк» до дома, если ты в этом доме живёшь не первый день. А если только второй? А если известный тебе выход из-за позднего времени оказался закрытым, и ты вышел из неизвестного, и все вокруг тебя сделалось таким же неизвестным — какие-то запутанные переходы, мост не к месту дурацкий, неродные рекламные щиты с чуждыми призывами и тоска в груди: это не «Финсбери-Парк»! — а назад пути нет — метро за твоей спиной захлопнулось до 5:30.

Только без паники, говорю я себе, на твоём крейсере написано «Сбитый с толку, но не унывающий!». Надо спросить прохожего. Но кругом тьма, вокруг ни души. Вдруг слышу шаги. Идёт — мой, искомый. Спрашиваю: «Далеко ли „Финсбери-Парк“?»

— Так вот он и есть, «Финсбери-Парк», — отвечает прохожий, седой негр в чёрной шляпе.

— Отлично! А как мне выйти к моей родной улице такой-то?

— Это очень просто. — И прохожий объяснил мне — как повернуть под мостом направо, затем пересечь…

Пошёл я в указанном направлении, где-то взял направо, что-то там пересёк и через запутанные переходы вышел к мосту —