Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

Войцеховский сквозь сон услыхал сетования хозяина и поднялся; с ним начался один из тех припадков истерии, которые я за ним стал замечать после случая с Гривиным: он подозвал хозяина и сначала спокойным ровным тоном, однако не предвещавшим ничего хорошего, сказал хозяину: «Чего ты, мерррзавец, хочешь?» «Мерзавец» замялся, а затем тем же плаксивым голоском начал вычитывать, что у него забрали и съели и как это обстоятельство его огорчает. «Молчать!» — надтреснутым голосом закричал генерал и пошел честить мужичка так, что тот не знал, куда ему деваться. «Ты что, не видишь, не понимаешь, что мы за люди! За кого мы уж который год терпим и бьемся с разбойниками. Я знаю, вы — „народ темный, неученый“, ничего не знаете и не можете отличить добра от зла. Да ты разве, с. с.[200] не чувствуешь, что перед тобой люди, дошедшие до последней черты: ведь вот этот (Войцеховский ткнул пальцем наугад и попал на своего адъютанта) такой же, как и ты, мужик-хлебороб, а все свое хорошее хозяйство бросил и уходит, потому что не желает, понимаешь, не хочет подчиняться тем мерзавцам, той сволочи, что захватили и испакостили наш русский православный Кремль… А ты со своим барахлом лезешь… Подумаешь, какая потеря — два гарнца овса. Благодари, что во всей этой мути и сполохе твоя корявая башка еще цела…» Мужичок пятился, пятился и вдруг куда-то исчез, как в землю провалился.

Мы уговорили Войцеховского перейти в сани, и на воздухе он быстро пришел в себя, уснул. У нас вид был растерянный и испуганный.

16. I. Станция Тайшет

Выехали опять чуть свет и решили хорошо отдохнуть на следующей остановке. Проезжали вновь через полотно ж[елезной] д[ороги] — теперь мы все время идем вдоль полотна. Самый опасный участок: сколько здесь, в районе Тайшета, было партизанами спущено наших вагонов под откосы. И теперь здесь очень неспокойно: всюду мы видим посты от чешских эшелонов, выставленные в достаточном удалении от ж[елезной] д[ороги]; кроме того, ими весьма зорко и усиленно охраняются все станционные сооружения; до сих пор у меня перед глазами стоит такая картина-стереотип: водонапорная башня, возле нее чешский пост и силуэты закутанных в башлыки в характерных волчьих папахах чешских добровольцев. Они нас не видят, а сами прекрасно освещены костром: винтовки в руках или между колен, стоят или сидят на корточках, курят и глубокомысленно молчат — все мысли, наверное, далеко-далеко на родине, «в златой Праге». И какая нужда погнала этих, по существу, совсем мирных людей в далекую и мерзлую Сибирь. Что делает политика, вернее, политический авантюризм других, не чехов! Эти в политике высоких распорядителей судьбами народов мало что понимают, да им и не до того, поскорей на родину, теперь свободную… Как-то там устроится новая жизнь. Туда они все спешат, и мысль, думы, конечно, далеко опередили их бренные тела. И в этом стремлении никто и ничто не может их остановить.

17. I. Станция Байроновка[201]

После Тайшета, где хорошо отдохнули, опять спешим ночными переходами. В лунную ночь надо перегнать на узенькой лесной дороге какую-то часть. Не пускают вперед, хочешь обогнать, сворачивай целиной. Тракт (мы все это время двигаемся по большому Сибирскому тракту, так называемой Владимирке, по которой издавна «гоняли» арестантов и каторжан) широкий, но весь занесен высоченными сугробами, а накатана одна узенькая колея. Вот из-за нее-то и начался наш спор: адъютанты, по заведенному порядку ехавшие впереди, всеми силами старались убедить начальника колонны свернуть немного в сторону и пропустить нас, но тот не поддавался ни на какие уговоры.

Пришлось мне вмешаться в дело, чтобы не вызвать снова Сергея Николаевича на какой-нибудь припадочный фортель.

Когда все доводы были использованы, я козырнул самым, по моему мнению, главным козырем: «Пропустите же, наконец, командующего армией».

Не тут-то было — впечатление самое незначительное. «Какого командующего. — спрашивает начальник колонны, — их здесь уже много проехало. Я хочу, наконец, хоть одного увидеть в лицо». Я доставил ему это удовольствие, и мы были пропущены по накатанной дороге. Оказывается, все одиночки-сани, чтобы расчистить себе путь, занимались самозванничеством и тем вводили в заблуждение и озлобление проходящие воинские части.

18. I. Ст[анция] Разгон

Начинается снова сильно пересеченная местность: высокие холмы-горы, все заросшие вековой сосной и елью… Это предвестники знаменитой удинской тайги. В течение дня несколько раз мы с гиком взлетаем на высоченную гору, а затем спускаемся осторожно в крутоберегий овраг. Незаменимы сибирские лошади: они как будто весь свой век служили на почтовых станциях и чуть почуют гору, как несутся что есть духу, не удержишь, да и держать бесполезно. Зато под гору спускают образцово, как будто везут воз с молоком и боятся расплескать. Неприятны только разгоны на косогорах: тут кучеру надо держать ухо востро и иметь хороший глаз и твердую руку при управлении. В одном месте все же перекувыркнули сани, где ехала моя жена, и вывернули ее на мягкий снег. При нормальных условиях такой пассаж — одно удовольствие, но при положении жены такое сальто-мортале меня выводило из равновесия — я начинал, как было то на Кане, колотить в спину кучера…

19–20.I. Ст[анция] Алзамай[202]

Наконец скатились в низину, в широкую долину реки Уды и ее притоков. На другом берегу, правда, верстах еще в тридцати, лежал город Нижнеудинск.

В Алзамае мы нагнали тыловые чешские эшелоны, это были румынские и хорвато-сербские части под общей командой полковника — чеха Кадлеца{110}. Наше появление на хвостах чешских эшелонов, по-видимому, скверно подействовало на их настроение; оно для них служило грозным предзнаменованием, ведь участь польских эшелонов на станции Клюквенная была так трагична: застигнутые передовыми советскими частями на этой станции поляки вынуждены были без сопротивления положить оружие. Их эшелоны были отправлены в Красноярск. Перед сдачей поляков-легионеров соблазняли всячески: обысков и арестов не будет, их снабдят всем необходимым на весь путь до границы с Польшей и т. п. вздор, которому можно было верить лишь с отчаяния… И поляки поверили, так как ничего другого им не оставалось: паровозов нет, да если бы и были таковые, то продвинуться нет возможности, так как пути закупорены и достаточно прочно такими же замерзшими эшелонами чешскими.

Поляков, конечно, надули самым коварным образом: были произведены аресты и взяты на всякий случай и