Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

Частная коллекция

Генерал П. П. Петров

Владивосток. 1922

Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. М., 2011

Генерал М. К. Дитерихс

1922

Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых. М., 2011

Генерал П. П. Гривин

1919

Частная коллекция

Переговоры представителей Народно-демократической армии Дальневосточной республики и японской военной делегации по вопросу о заключении перемирия

От Дальневосточной республики присутствует Ф. Н. Петров (второй справа в первом ряду)

1920

Фото предоставлено Г. Ю. Пернавским

Отпускной билет С. А. Щепихина

1920

Национальный архив Чехии. Публикуется впервые

Анкетно-регистрационная карта С. А. Щепихина в Объединении российских земских и городских деятелей в Чехословацкой республике

1921

ГА РФ. Публикуется впервые

Анкетно-регистрационная карта А. К. Щепихиной

1921

ГА РФ. Публикуется впервые

С. А. Щепихин в эмиграции

1920-е

Национальный архив Чехии. Публикуется впервые

А. К. Щепихина

Апрель 1920

Фото предоставлено Г. Г. Канинским

С. Н. Войцеховский, А. К. Щепихина и С. А. Щепихин

1920

Национальный архив Чехии

Они всюду кричали, что мы идем впустую, что вся Сибирь и Забайкалье находятся в их руках, и в то же время организовывали лихорадочно всевозможные препоны на нашем пути. Так, была организована баррикада на реке Кан. Теперь нам стало известно из чешских кругов, что нас ожидает сюрприз под Нижнеудинском: что туда стягиваются значительные силы, чтобы нас не пустить дальше…

К этому пункту мы подходили в значительно большем порядке, нежели то имело место под Красноярском. Да и настроение было иное, успех прорыва под Кан[ск]ом окрылил наши надежды и вселил в людей большую уверенность.

Вот почему в Алзамае была назначена дневка и не на один день, а до сосредоточения возможно больших сил здесь, для удара по Н[ижне]удинску. Но в широком масштабе нас сильно беспокоила обстановка там, в тех районах, куда мы направлялись и где мы предполагали найти, наконец, заслуженный отдых. Вот почему у нас возник вопрос о командировании доверенного лица к атаману Семенову, чтобы путем личной информации попытаться сдвинуть его с мертвой точки и дать ему импульс к выдвижению навстречу нам.

Выбор остановился на мне по двум мотивам: я, как начальник штаба одной из армий, был авторитетен и отлично знал всю обстановку. Кроме того, мне надо было как-то устраивать свою жену в предвидении близких родов.

Решено было, снабдив меня всеми документами, отправить по чешским эшелонам и, пользуясь моими связями среди чешских начальников, попытаться и здесь создать более для нас выгодную обстановку.

Момент был подходящий: мы нагнали чешский эшелон — раз, а затем предстоящее столкновение с противником вряд ли могло благотворно повлиять на дальнейшую судьбу моей жены, особенно если это столкновение не будет для нас благоприятно: наши части в случае неудачи могли свободно, по примеру Красноярска, обойти противника, проделав снова тот же или подобный ему маневр, что и на Енисей — Кане. Однако жене подобное испытание могло быть трагично.

Итак, решено: я еду к Семенову, имея в руках открытый лист ко всем начальникам эшелонов чешских, с которым, надо надеяться, мне удастся быстро покрыть огромное расстояние, отделяющее нас от Забайкалья…

После обеда 20.I я один поехал на станцию, чтобы выяснить, могу ли я устроиться в одном из эшелонов.

Здесь мне указали старшего на станции начальника эшелона Румынского отряда, полковника Кадлеца. Направился в его вагон и был тотчас же принят его начальником штаба, полковником Генерального штаба русской армии Петровским{111}. Узнав о цели моего посещения, полковник сразу скис и высказал сомнение, чтобы все устроилось, как я предполагал.

Но во всяком случае он не отказался пойти и доложить об этом своему начальнику. Вернувшись, он передал, что полковник Кадлец имеет определенное распоряжение высшего начальства никого из русских офицеров в эшелоны не принимать, но раз у меня такой исключительный случай — болезнь жены и служебная командировка, то он препятствий не видит. Единственное затруднение, куда нас с женой поместить, чтобы было удобно. Заручившись согласием и обещанием отыскать нам место, я вернулся за женой. У нас был какой-то артиллерист и снова нудно докладывал о возможностях именно теперь уйти прямо на юг, в Монголию. Войцеховский слушал его рассеянно и едва сдерживался, чтобы не накричать на беднягу-артиллериста, видимо совершенно уверившегося, что нам удастся благополучно проскочить через те препоны, которые ставили нам большевики.

Мой приход прервал беседу, и артиллерист ушел. Мы стали собираться. Наши сани-возок Войцеховский с разрешения жены передал семейству Брендель, так как у них заболела мадам, вероятно, тифом.

Такое кругом несчастье, что я даже отчасти был рад вызволить жену из этой душу щемящей обстановки. Казалось, что в эшелоне будет удобнее. Уже совсем под вечер мы прибыли на вокзал, и я отправился к Петровскому за указанием нашего помещения. Петровский был невероятно смущен и заявил, что мест в эшелонах совершенно нет, вернее, признался он, никто не желает потесниться. Он еще попробует в эшелоне сербском, но у них невероятная грязь… Выбора не было, хотя в вагон-салоне начальник штаба помещался один с небольшим штабом. Однако в этом вагоне мне места предложено не было.

Сербы приняли нас очень приветливо, но грязь у них была действительно поразительная; это была самая примитивная теплушка, вернее, малоприспособленный для людского жилья товарный вагон; посреди стояла «буржуйка» самого демократического вида, вокруг нее были устроены лавки для сидения. По обеим половинам вагона помещались в два ряда нары из простых досок. Сопровождавший нас адъютант Жданов при виде такого апартамента потихоньку прослезился. Воздух в вагоне, несмотря на настежь открытые двери, был убийственный: здесь преобладал кислый запах меховых полушубков, и к этому примешивался острый запах махорки и немытого тела. На нарах нам места не было — оставалась одна из лавочек возле буржуйки. Вещи мы бросили с отчаяния прямо на пол, а сами уныло разместились на лавке. Конечно, традиционный чайник и закуска. И все это на виду у десятка солдат — чуждых нам и по духу, и по национальности.

Наш приход