Жизнь в эпоху перемен. Книга вторая - Станислав Владимирович Далецкий

Жена Анна дохаживала последние недели перед родами, которые ожидала в начале июня, – как раз к окончанию занятий в школе и длительном летним отпуском у Ивана Петровича.

Ещё весной, купив дом, Иван Петрович написал письмо отцу по старому адресу, не надеясь особенно, что это письмо дойдёт до адресата, но в конце мая он неожиданно получил ответ отца, который сообщал, что жив-здоров, пережил все невзгоды военного времени и по-прежнему живёт с Фросей, которая стала настоящей хозяйкой его дома после оформления брака, чтобы дом не отобрали местные революционеры.

Пенсию отец, конечно, не получал от новой власти, и они с Фросей жили с огорода и приработка отца в сельской школе, где он, несмотря на преклонный возраст, вёл уроки наравне с учителем. Сестра Ивана – Лидия жива, но не очень здорова, в революцию лавку у её мужа отобрали, но сейчас, с открытием НЭПа, муж Лиды снова занялся торговлей: видимо, какие-то деньжата ему удалось припрятать, и от этой торговли зятёк немного помогает отцу с Фросей.

Братья Ивана тоже уцелели в лихолетье и продолжают жить в столицах, где один – Иосиф служил в Петербурге по линии народного образования в бывшем департаменте, а другой – Станислав, работал в Москве, учителем в школе, таким же, как и Иван, но потом куда-то пропал. Отец писал, что хотел бы повидать сына своего младшенького, и если будет возможность, пусть Иван приедет погостить с детьми или один: ему уже за восемьдесят, и кто знает, сколько ещё годков жизни отмерила ему судьба.

Иван Петрович показал Анечке письмо отца, и она поддержала мужа в его желании навестить старика – как поддерживала всегда любые намерения Ивана Петровича, даже если в душе была против.

– Конечно, Ваня, езжай, навести отца, – поддержала жена мужа. – Вот рожу, оправлюсь после родов, и ты сразу поезжай, можешь и дочку нашу старшую прихватить с собой, ей уже пятый годок идёт, и вполне может ехать с отцом, тем более, что порядок в стране и на железных дорогах, как пишут местные газеты, налаживается.

Действительно, с окончанием войны жизнь в стране начала налаживаться, несмотря на разруху и нехватку всего и вся. Организовывалось артельное и кустарное производство предметов быта, крестьяне, получив право распоряжаться урожаем, расширяли посевы и везли продукты в города, где продавали их на рынке или сдавали нэпманам (так назывались торговцы-частники после введения НЭПа), и в обмен покупали нужные в крестьянской жизни товары, которых, к сожалению, было мало из-за разрухи после долгих лет войны против немцев, а потом за Советскую власть.

На том и порешили, что через месяц после рождения ребёнка Иван Петрович съездит на неделю-две к отцу, которого не видел девять лет.

Время бежит быстро, и в начале июня Аня родила сына, которого назвали Борисом. Сын, как и загадывала Анна, родился кареглазым в мать, и теперь все цвета глаз родителей унаследовали их дети, в чём Анна видела добрую примету.

Через месяц, убедившись в здоровье жены и сына, Иван Петрович, как и уговаривался с Анной, поехал навестить своего старого отца. Из Вологды поездом доехал до Москвы, откуда без остановки в столице пересел на поезд до Минска, с которого сошёл в Орше.

Городок, где он прожил два года, пытаясь устроить личную жизнь с пришедшейся по сердцу девушкой Надей, но, так и не добившись душевной взаимности с ней, в отчаянии, ушёл на войну, изменился в худшую сторону.

Война потрепала Оршу, через которую неоднократно проходил фронт, и потому город выглядел более унылым, чем в бытность жительства в нём Ивана Петровича со своей избранницей сердца, но не души – Надеждой, которая не оправдала своего имени по отношению к нему.

Все эти мысли пришли Ивану Петровичу в голову, лишь только он сошёл с поезда и вышел на привокзальную площадь, где надеялся подрядить извозчика для поездки в село к отцу. Извозчики, которые исчезли в гражданскую войну, с открытием НЭПа вновь появились в городах и весях подобных Орше, и, действительно, в некотором отдалении от вокзала стояли две коляски в ожидании седоков. Подойдя ближе, Иван Петрович справился, не возьмется ли кто довезти его до села Охон под Мстиславлем, и сколько эта поездка может ему стоить, но кучера не согласились ехать в этакую даль, обещая поспрашивать других.

– Приходите, гражданин, завтра сюда поутру, часам к девяти, может, кто и согласится из наших в дальнюю поездку, – сказал один из кучеров, разглядывая внешность Ивана Петровича. За хорошие деньги я и сам бы съездил, но вы по виду не нэпман, и трясти здесь мошной не будете.

Делать нечего, и Иван Петрович пошёл на съезжий двор, что был в Орше при прежней власти, надеясь, что это заведение осталось целым и приютит его на ночь. Путь его пролегал мимо дома, где он прожил два горько-сладких года с девицей Надеждой, и воспоминания вновь нахлынули в его голову, заставив сердце биться учащенно и гулкими толчками, затуманивая мысли.

– Правильно говорится, что нельзя даже мысленно возвращаться в прошлое, иначе не будет будущего, – подумал он, минуя знакомый дом, уцелевший во всех передрягах, и пересиливая желание зайти во двор и справиться у хозяев о судьбе Надежды: вдруг она объявлялась здесь за минувшие годы и оставила весточку о себе. Торопливо миновав дом своего не сложившегося мужского счастья, он продолжил свой путь к съезжему дому, который действительно уцелел и обрёл нового хозяина, приветливо встретившего постояльца у открытых ворот просторного двора, где стояли несколько крестьянских телег, а распряжённые кони хрустели сеном: завтрашний день был воскресным и, видимо, эти крестьяне приехали на базар, чтобы продать-купить.

Иван Петрович снял койку до завтрашнего утра и, оставив свои вещи у хозяина, пошел прогуляться по городу, чтобы посетить знакомые места и перекусить в одной из лавок, что открылись в изобилии в Орше с разрешения частной торговли.

Он прошёлся мимо училища, где учительствовал два года; здесь всё сохранилось, как и было, только обветшали и порушились фасады, крыльцо и заборы. Здание офицерского собрания не уцелело, как и здание комендатуры, откуда он ушёл на войну. Церковь, куда он неоднократно ходил с Надеждой к воскресной обедне, стояла закрытой с выбитыми витражами