Острова - Григорий Михайлович Кружков

где живут только тени.

От полярных сияний

не жди озарений.

Зренье не оскверни

светом ярким и желтым,

доверяйся тому,

что на ощупь нашел ты.

У древних бардов был обычай сочинять стихи, затворившись от всех, в темной и уединенной келье. Вот откуда это: «Сочиняй в темноте, где живут только тени». Твои собеседники — тени твоих предшественников, собратьев по ремеслу певца. Стихи — это, прежде всего, разговор с ними.

5. «И долго буду тем…»

Ирландцы чтят своих поэтов, даже очень. Памятники им — важные знаки городского пейзажа и просто центры его силовых линий. Первое такое «место силы» — это могила Джонатана Свифта в старейшем дублинском соборе Святого Патрика. Латинская эпитафия гласит: он упокоился здесь, «где яростное негодование уже не может терзать его сердце».

Плита, под которой лежит Гулливер, вделана в пол заподлицо, и по его имени, по датам жизни и смерти невозбранно ступают подошвы лилипутов.

А вот Джеймс Джойс с тросточкой, в круглых очках и в шляпе обретается к северу от Лиффи, на Талбот-стрит. Он как будто гулял по улице, остановился и о чем-то задумался. Вид рассеянный и независимый, близорукий взгляд устремлен поверх голов.

Оскар Уайльд расположился напротив родительского дома, в садике на площади Меррион. Он полулежит на покатом камне в небрежной и живописной позе — декадент, изящный лондонский денди. На двух пилонах по сторонам от него вырезаны некоторые из его несравненных афоризмов.

Уильяму Йейтсу повезло меньше. Судьба назначила ему стоять в парке Стивенс-Грин на пригорке, полузакрытом от гуляющих большими деревьями; он не бросается в глаза. Из таблички узнаем: скульптор Генри Мур, 1967 год. Не поскупились ирландцы, выбрали самого знаменитого и, должно быть, самого дорогого скульптура. По невежеству моему я долго не понимал, почему он так знаменит. Друг-художник доходчиво объяснил: «Видишь ли, Генри Мур совершил настоящую революцию в ваянии. До него скульпторов интересовали в основном выпуклости формы, а Мур обратил внимание на впуклости! Он впервые явил нам всю экзистенциальную глубину отверстий, метафизическую наполненность пустоты, таинственную многозначность зияющих дыр».

Может, и так. Но в монументе Йейтса никаких дыр, однозначных или многозначных, я не заметил. Скульптура представляет собой нечто отдаленно напоминающее человеческую фигуру, как ее мог бы изобразить первобытный человек — только очень первобытный и предварительно наевшийся мухоморов. Перекособоченную и с куцым зачатком головы. Воображаю себе лица поклонников Йейтса, собиравших по подписке деньги и впервые увидевших перед собой это чудо-юдо!

Если вы хотите встретиться с самим поэтом, а не чучелом, ступайте в Национальную библиотеку, где на цокольном этаже расположена постоянная выставка Уильяма Йейтса. Там можно увидеть его автографы — от трогательных детских (он тоже рисовал корабли в школьных тетрадках) до стихов последних дней, записанных уже шаткой, спотыкающейся рукой. В отдельных отгородках — экраны, на которых известные литературоведы и поэты рассказывают о разных периодах жизни Йейтса. И еще там есть как бы отдельный высокий шатер, где можно в полумраке, на фоне колышущихся камышей и мерцающего озера послушать стихи поэта, в том числе его знаменитый «Остров Иннишфри»:

Я стряхну этот сон — и уйду в свой озерный приют,

Где за тихой волною лежит островок Иннишфри…

Он читал свои стихи нараспев, подчеркнуто музыкально, как английские поэты теперь не читают.

The Lake Isle of Innisfree учат в школах. Вспомнился забавный эпизод. Как-то в маленьком кафе я разговорился с ирландкой лет тридцати, очевидно, далекой от литературных дел. Узнав, что я русский переводчик Йейтса, она рассказала мне, что читала про себя это стихотворение в кабинете дантиста, чтобы отвлечься от страха. Кто знает — может быть, это и есть главная функция поэзии.

6. «Когда вам случится в Дублин попасть»

А вот Патрик Каванах заранее попросил себе у потомков — «не надгробье, не статую — всего лишь скамью у канала». В 1987 году, когда я впервые приехал в Дублин, мне показывали эту скамью: на ее каменной боковушке полностью воспроизведен сонет Каванаха, кончающийся этой строкой.

Но дело тем не ограничилось. Лет через двадцать, гуляя по берегу Большого канала (Grand Canal), я обнаружил еще одну, вторую скамью, на которой преспокойно расселся бронзовый Патрик Каванах, заложив ногу за ногу. Можно сесть рядом и сфотографироваться. Так что просьбу исполнили с превышением.

Без фигуры этого поэта и скандалиста трудно представить себе литературный Дублин 1940–1960-х годов. Одно из самых памятных его стихотворений — грустно-веселая баллада If Ever You Go To Dublin Town:

Когда вам случится в Дублин попасть

Лет, может быть, через сто,

Спросите на Бэггот-стрит обо мне,

Мол, кто такой был да что.

            — Да, был такой малый,

            Блям-тара-рам,

            Был такой малый,

            Ей-богу!

Зайдите в пивную, где я бывал,

Спросите у стариков,

Что им говорили их старики —

Но честно, без дураков.

            — Да, был такой чудик,

            Блям-тара-рам,

            Чудила такой,

            Ей-богу!

Его знаменитую песню «На Рэглан-роуд» из репертуара «Дублинцев» я впервые услышал на вечеринке в тот самый первый мой приезд в Дублин. Ее спел, подружной просьбе всей компании, рыжеватый, как рыжик, Питер — спел a capella, без сопровождения. Ирландцы вообще чрезвычайно музыкальны и даже в застолье, в отличие от нас, никогда не фальшивят.

Когда ирландский певец поет один, без помощи всяких гитар-балалаек, это что-то особенное. Разница примерно такая, как между лыжником, идущим по накатанной лыжне, и тем, что прокладывает себе путь по глубокому снегу. Ему труднее, зато в этот момент он поистине одушевлен и свободен. Взгляд певца устремлен куда-то вверх, будто ища опоры в небе. Так собака воет на луну, задрав морду.

В 2008, кажется, году я получил переводческую стипендию и прожил три недели в районе Олсбридж, возле Герберт-парка, в довольно респектабельном районе, где вокруг полно посольств. В моей квартире был даже камин, а возле него на стене гравюра с черным псом, которого я по ассоциации с