Русская Вандея - Иван Михайлович Калинин

Только любители шли на фронт; прочие убегали с дороги. Не идея влекла любителей, а жажда «зипунов».

Черноморцы, недовольные тем, что и атаман, и глава правительства линейцы, не брезгали никакими средствами, чтобы свалить хрупкое правительство Сушкова.

«Кубань заболела благоприобретенной, домашнего происхождения, болезнью. Уже второй месяц она переживает правительственный кризис, – иронизировала еще в марте «Вольная Кубань». – Все зло в высшей политике, из-за которой Дон, Кубань и Терек пошли разными дорогами»[218].

Газета намекала на домогательства «хведералистов», крайней левой из группы черноморцев.

Дон уже в это время не имел Краснова и пошел на поводу у Доброволии. Маленькое терское казачество, окруженное враждебными ему горцами, верно служило Деникину, руководители же его менее всего помышляли о «высшей политике».

2 мая Сушков так обрисовал обстановку, в которой ему приходилось работать:

– Отсутствие тесной связи с Доном, Тереком и Добровольческой армией, атмосфера недоверия, царящая между группами населения края, несогласованность действий отдельных групп Рады и правительства, оторванность последних от населения, все это создает тяжелые условия для работы в центре. Не лучше и на местах. Там притом нет людей, годных для работы. Несоответствующие удалены, а заменить их некем.

На местах всякий администратор действовал на свой образец, не считаясь ни с законами, ни с приказами правительства. Атаманы отделов подчас были скрытые монархисты, лютые враги кубанского государственного строя. Станичные атаманы изображали из себя африканских князьков, опираясь на покорных стариков, воспитанных в царской казарме. Молодежь или грабила Россию со Шкуро и Покровским, или «партизанила» у себя же на Кубани, в шайках зеленых. Притиснутые к земле «иногородние» бродили как тени. «Вольная Кубань» порою рисовала интересные картинки из жизни и деятельности станичных администраторов. Вот одна из них.

Станица Старовеличковская. Здесь хозяйничает г. Одарушко, выбранный в атаманы и утвержденный в должности, не взирая на то, что состоял под следствием за побег с фронта.

– Скруты все с фронта, бо тут я бильше принесу пользы, – говаривал этот администратор.

31 марта он решил ознаменовать свое вступление в должность торжественным молебном в школе. Местный священник о. Александр сказал краткое слово с пожеланием новому атаману победы над его врагами. Вдохновленный пастырским благословением, новый глава станицы разразился перед многолюдным собранием погромной речью по адресу интеллигенции и учителей, называя всех их большевиками.

– Пусть те, кого касается моя речь, – грозил г. Одарушко, – поскорей спасаются из станицы, пока не поздно. А ежели кто не будет при встрече со мной ломать шапку, то тоже буду арестовывать.

Бабы и старики завопили по адресу учителей:

– На хронт их! Вот атаман, так атаман. Правду казав, що як стану атаман, то телегенцию пидгребу[219].

В провинции, при белых, интеллигенции, особенно учителям, жилось далеко не сладко. Так, на Дону в станице Великокняжеской местный комендант, грабитель и убийца, есаул Земцов, долгое время держал под арестом и подвергал всяким лишениям начальницу женской гимназии г. Хильченко. На Кубани, в станице Успенской, Лабинского отдела, хорунжий Зеленский публично высек учительницу Попову, работавшую двадцать лет на педагогическом поприще и пользовавшуюся всеобщим уважением.

Про атамана станицы Зеленчукской, грозного Дзюбу, знаменитого своими дебошами, насилиями и беспробудным пьянством, правительственный орган сообщал:

«Можно было бы издавать «Сатирикон» или же, если описывать его административные приемы и анекдотические похождения, то получился бы объемистый том. Смешно, если бы не было так грустно, что такая личность является выборным представителем большой станицы в такой момент, когда налаживается жизнь, исковерканная большевиками»[220].

«Агенты власти создают на местах идейный и моральный облик центрального правительства. Что же будет думать о последнем население Майкопского отдела, куда начальником стражи назначен г. Ханин, выгнанный со службы еще в царское время», – писала «Вольная Кубань» в ноябре 1919 г.[221]

«Хведералисты» во всем винили правительство.

– Оно повинно в том, что принимает на службу лиц с определенной монархической окраской, – объяснил председатель Краевой Рады Н.С. Рябовол причину кубанских неурядиц.

– Вы все валите на атамана и на правительство, – вспылил, наконец, Сушков, обращаясь к «хведералистам». – Вы хотите их свалить, и в то же время боитесь ответственности. Протягиваете к власти руки, а они дрожат. Так нате же вам власть. Я окончательно ухожу.

«Итак совершилось то, чего так упорно добивалась определенная группа Законодательной Рады[222] с первых же дней кабинета Ф.С. Сушкова, – скорбела «Вольная Кубань». – Если вы мысленно пробежите пережитое правительством от первого и до последнего дня его существования, перед вами встанет дикая, кошмарная картина разгула политических страстей, интриг, свистопляски, жалкого политиканства, и вы согласитесь, что существовавший в этой атмосфере кабинет Сушкова был кабинетом мученичества и подвижничества»[223].

На сцену выплыло правительство Курганского, претерпевшее еще большую пытку.

Доброволия с ехидной радостью созерцала кубанские нестроения, сама старалась сатанить и раздувать их возможно более, чтобы создать повод для хирургической операции больного государственного тела Кубани.

Особенно зорко следила великая и неделимая за действиями кубанской делегации, отправленной на Версальскую конференцию. В состав ее входили черноморцы и линейцы, возглавлял же ее Л.Л. Быч, лидер «хведералистов».

В апреле он писал Раде:

«В Италии я имел встречу с некоторыми политическими деятелями, а также с главою «общества вывозной торговли на Восток», который заинтересован Кубанью и говорил о налажении товарообмена. В Париже много представителей России. Часть их, под председательством кн. Львова, образует русское политическое совещание; другая часть – республиканская лига. Истинное положение дела мало известно французам. Там делят русских на революционеров и контрреволюционеров, причисляя к первым большевиков, ко вторым – остальных. О казаках, как народе, ничего не знают и представляют их чем-то вроде жандармов. Благодаря чрезвычайному усилению демократических течений, во Франции разговаривают только с тем, чья политическая физиономия не вызывает сомнений»[224].

В Париже же некоторое время подвизалась и донская делегация, во главе с ген. Свечиным и Герасимовым, отправленная еще при Краснове. Но она скоро поняла, что здесь ей нечего делать. Падение Краснова и перемена отношений с Доброволией заставили Дон отказаться от ведения самостоятельной иностранной политики.

Ген. Свечин вернулся в Новочеркасск. 28 апреля он сделал доклад о своих парижских впечатлениях. Какую роль играли в Париже многочисленные «представители России», видно хотя бы из отзыва Свечина о Б. Савинкове:

– Савинков крайне энергичный человек, работоспособный, не брезгающий для общего дела часами выстаивать в передних видных французских политических деятелей.

Доброволия отправила свою делегацию в Париж несколько позже, уже после признания Деникиным адмирала Колчака верховным правителем России. В состав делегации входили: ген. А.М. Драгомиров (глава особого совещания), бывший московский городской голова Астров, старый дипломат