Силуэты минувшего - Георгий Алексеевич Римский-Корсаков

1570 год, 1590, 1610 и пр. Это значит, что они лежали здесь больше трехсот лет, и никто не покусился на них! Сознаюсь, что мне стоило больших усилий, чтобы побороть искушение и не захватить на память какую-нибудь из этих старинных реликвий. Но еще больше меня поразило кладбище при этой церкви. Оно содержалось в удивительном порядке. Дорожки, цветы, подстриженные кусты. На старинных каменных плитах еще можно было прочитать, что «магистр… фон Лоозе умер в 1584 году»(!!!), а рядом – «Гертруда Мейнгардт умерла в 1600 году». Значит, они лежали здесь более трехсот лет и никто их не потревожил! Магистр окончил свою жизнь одновременно с Иваном Васильевичем Грозным, а Гертруда ушла из жизни в год гибели Джордано Бруно. Это казалось невероятным! Мне вспомнились наши сельские кладбища, заросшие крапивой и бузиной. Старые березы сохнут от галочьих гнезд. Покосившиеся, полусгнившие деревянные кресты и вросшие в землю каменные плиты со стертыми надписями. Там мерзость запустенья. Здесь – вечный покой.

В этой деревне Мюльхаузен мы простояли несколько дней. Одна из причин остановки – полное отсутствие топографических карт. В штабе гвардейской кавалерии были лишь карты пограничного района, а мы уже значительно вышли из пределов этого района. Но дальше идти без карты было невозможно. И вот, вдруг, мы, юнцы, находясь в доме бежавшего школьного учителя, перебирая его сундуки и комоды в поисках каких-нибудь полезных для нас предметов, обнаружили большую связку немецких карт, изданных германским генеральным штабом, так называемые «двухверстки». Это было чудо! Схватив карты, мы побежали к нашему старшему начальнику, командиру дивизиона полковнику Завадовскому. Мы влетели к нему с криком: «Карты! Карты нашли!» Этот полководец очень спокойно выслушал нас и спросил: «А сигар там не было?» Suum cuique. Каждому своё.

Однако никакие карты нам уже не могли помочь. Внезапно мы сели на коней и стали быстро возвращаться к своим рубежам. Мы шли по уже знакомой нам дороге. Где-то гремел большой бой, но выстрелы и буханье тяжелой артиллерии слышались совсем не там, где полагалось бы им быть. Ничего нельзя было понять. Мы еще не знали о гибели нашей 2-й армии и о заходе немцев в тыл 1-й армии.

И вот нам представилась незабываемая картина панически бегущих людей. Именно людей, а не армии. Бежали не по дорогам, а по местности. Насколько хватало зрения бежало обезумевшее от страха человеческое стадо.

Вот скачет, не разбирая дороги, артиллерийская запряжка и попадает в канаву. Быстро перерубаются все ремни. Пушка остается торчать в канаве, а ездовые скачут дальше, «домой». Вот бежит группа солдат-пехотинцев, без винтовок, сняв сапоги, чтобы легче было бежать. Вот скачут повозки и фуры сквозь пылающие деревни и фольварки.

И вот кавалерия получает приказ – остановить бегство! Тщетная затея. Для этого надо преградить дорогу бегущим. Но вся эта масса бежит не по дороге, а где придется, лишь бы бежать. А где же пехотные офицеры? Самое удивительное, что офицеров совсем не видно. Впрочем, они тоже бегут. Я наблюдал такую жуткую сцену: кавалергардский подпрапорщик сверхсрочной службы, уже совсем не молодой, увидел бегущего пехотного офицера. Он закричал: «Стой! Куда бежишь?!» Тот, не взглянув даже на него, побежал еще скорее. Вахмистр подскакал к нему и несколько раз ударил его стеком по лицу. Тот крикнул: «Зачем деретесь!» – и бросился под защиту какой-то повозки.

Это страшное отступление показало, что армия должна быть готовой не только к красивым парадам, но и к жестокой схватке с врагом в любую минуту. Наряду с фактами непревзойденного героизма были случаи беспрецедентной трусости. Так, мне рассказывали, что один из старейших русских пехотных полков, 1-й Екатеринославский гренадерский, решил коллективно сдаться неприятелю без боя. Сложили винтовки и подняли белый флаг.

Теперь на наш Гвардейский кавалерийский корпус была возложена задача прикрывать «отступление» армии. Но почему-то на нашем участке фронта неприятель совсем не теснил нас. И вот, наконец, граница. Мы дома. Еще несколько дней мы охраняем берега Немана, а потом нас переводят в Августов, ничтожный пограничный городишко. Там мы шикарно устроились в совсем пустых казармах какого-то пехотного полка, ушедшего на фронт. После месяца непрерывного движения и спанья, чаще всего, под открытым небом, теперь мы жили в офицерской квартире, хотя в ней были одни голые стены. Но мы блаженствуем: есть крыша и даже стекла в окнах…

Как-то Шидловский увидел что-то в окно и, крикнув мне: «Бежим скорее», бросился на двор. На ходу он шепнул мне: «Врангель идет. Поздравим его…» По асфальтированной дорожке шел Врангель и на груди у него отчетливо был виден белый Георгиевский крест, полученный им за «дело 6-го августа», то есть за атаку немецкой батареи. Он шел, широко размахивая руками, весело улыбался, фуражка на затылке. Мы стали ему во фронт, и Шидловский громко поздравил его с высокой наградой. Врангель приятно осклабился, сказал «спасибо» и пожал нам руки. Шидловский наступил мне на ногу и сказал: «Теперь он нас никогда не забудет. Мы первые в дивизии поздравили его».

Проблуждав еще некоторое время в дремучих августовских лесах, батарея наша вместе с 1-ой гвардейской дивизией остановилась в районе города Гродно.

Поход в Восточную Пруссию был закончен. Началась позиционная война.

Глава IV. Революция[52]

В феврале 1917 г. в приказе по 6-му запасному кавалерийскому полку было объявлено, что «корнет Римский-Корсаков увольняется в отпуск в г. Петроград для вступления в первый законный брак».

В Петрограде я поселился у моего дяди Александра Александровича Римского-Корсакова на Спасской улице. Атмосфера в городе была какая-то нервозная. Всюду говорили, как бы между прочим, что «через две недели будет революция». Но никто особенно не вникал в смысл этих слов.

Однажды у дяди завтракал Белецкий, директор департамента полиции Министерства внутренних дел, и кто-то еще из сенаторов. Говорили о забастовках на заводах. Я позволил себе сказать, что все в городе говорят о революции. Белецкий – елейный, несколько обрюзгший и полный господин, усмехнулся и сказал, что ему это известно и что правительство приняло меры против возможных беспорядков, увеличив состав городской полиции на сто полицейских, и им дали пулеметы.

Позднее, после завтрака, я сказал дяде, что сомневаюсь, чтобы сто полицейских могли бы остановить революцию, которую ждут все слои населения России.

– А пулеметы? – сказал дядя. – Будут стрелять с крыш и колоколен.

– Их что, научили стрелять из пулеметов? Как это наивно и глупо, – заметил я.

– А ты что бы хотел? – спросил дядя.

– Надо удовлетворить требование общества и дать ответственное перед Государственной Думой министерство.