Закон охоты - Андрей Александрович Васильев

— По-человечески — нет, — ответил я, намазывая бурую массу, вроде как горчицу, на подостывшую поросятину. — Зверю дикому никого не жалко, он инстинктами живет — холодно-жарко, сытно-голодно и так далее. Я — человек, потому смерти никому не желаю.

— Так что же ты не просишь для нее пощады? — тут же осведомилась наша нанимательница.

— Потому что не хочу, — пожал плечами я, куснул ножку и аж глаза вытаращил. — Ох, зла у тебя горчица, матушка! Уф-ф-ф-ф!

— В том и смысл, — назидательно сообщил мне Пантелей. — Если бы она сладка была, а не жгуча, кто б ее так назвал? А чего просить-то за девку не желаешь? Молода ведь совсем, ей жить да радоваться надо.

— Небось он к ней под бочок пристраивался, а та ему от ворот поворот дала, вот он теперь ей и мстит, — злорадно прострекотал Пров. — Да? Та же? Не пожелала она с тобой того самого?

— Кто о чем, а вшивый все о бане, — вытирая слезинки, выступившие в уголках глаз, ответил я ему. — Эк у тебя ретивое распалилось, как про Бали услыхал, все мысли теперь только о блуде. И глаз вон как сверкает. Сдается мне, дедуля, что ты маньячина.

— Кто? — в один голос спросили сразу несколько сотрапезников, первым из которых, разумеется, был непосредственно сам Пров.

— Человек, головой хворый, — пояснил я, счищая ножом с мяса намазанную было на него приправу. Это дело даже для моего луженого желудка перебор. — Ему в молодости бабье не давало, так теперь, пока он девку молодую не обесчестит и после не убьет, спать и есть не может. Вот дядька Пров точно из таких. Видали, как он чуть слюни не пустил, когда вон та стерва Маринку душила? Думал, вот-вот мотню на портках распускать начнет.

— Верно-верно, — вдруг подтвердил редкостно бородатый мужик, сидящий напротив Прова, — он ажно дышать перестал.

— Так и есть, — подал голос еще кто-то. — Я всегда говорил, что странный он. Неправильный.

— Вы поаккуратней с ним, — посоветовал я окружающим. — Ведь коли он девки не найдет, так и на мужиков перейти может. Маньяки — они такие!

И снова куснул мяса.

Пров, глядя на то, как от него отодвинулся сосед слева, открыл рот, закрыл его, посопел, дернул себя за бороду, следом за тем цапнул нож и попробовал меня им ударить.

— О чем я и речь, — заметил я после того, как столовый прибор звякнул о пол, а мерзкий старикан, вереща, отлетел в сторону и ударился о стену. — Ненависть к человечеству и немотивированная агрессия к тому, кто рядом.

— Не такая уж немотивированная, — усмехнулась Майя и потрепала по голове приходящую в себя Белозерову. — Если бы меня ни с того ни с сего назвали чокнутой злобной сучкой…

— То это было бы правдой, — закончил я фразу за нее.

— Полегчало? — очаровательно улыбнулась моя бывшая, отлично знавшая, как это ее красит. Бывает такое, что людям идет улыбка. Не всем, не всегда, но вот конкретно ей — очень. В этот момент ее просто привлекательная мордашка становится откровенно красивым личиком. — Специально подставилась. Цени!

— Ты не ответил на мой вопрос! — звучный голос Хозяйки одним махом прекратил наше общение. — Я жду.

— Да нет, ответил.

— «Не хочу» — не ответ, — качнула головой, на которой красовалась изукрашенная голубыми и зелеными камнями корона, моя нанимательница. — Я желаю знать отчего?

— Да все просто, — вздохнул я. — Вы сами сказали: «Почему ты не просишь». А я не желаю просить. Не потому, что гордый или много о себе понимаю, просто знаю, что за этим последует. Новая просьба — новые обязательства. А у меня старых больше, чем на собачке блошек, мне бы с ними разобраться. Если я жизнь каждого из своих спутников стану эдак выкупать, то в результате останусь в долгах как в шелках, при этом ни с кем так и не рассчитаюсь до конца, потому что раньше сгину. Меня такой расклад не устраивает. У меня главное дело есть, пока его не закончу, мне покою не будет.

— Может, мне было бы достаточно только твоей просьбы? — немного подалась вперед владычица гор. — И только? Об этом не думал?

— Нет, — взялся за рукоять кувшина я и налил себе вина. — Если бы речь шла, к примеру, о каком-то пустяке вроде куска небесного железа, которого, уверен, у вас пруд пруди, — возможно. Но жизнь или душу вот так запросто не выкупишь, больно велика ценность. Тут без отдарка не обойдешься. А все, что у меня есть, — я сам.

— Не хочешь мне служить, выходит? — снова прильнула спиной к трону Хозяйка.

— Не хочу, — подтвердил я. — Но не только вам, а вообще никому.

— Странно слышать такие речи от наемника, — с ноткой презрения произнес Глузд.

— Да, я наемник. Но ты, воин, сейчас путаешь зеленое и квадратное. Меня можно нанять, и в этом случае я честно выполню взятые на себя обязательства. Не струшу, не предам нанимателя, буду идти до конца, каким бы он ни оказался. Но это — работа, я сам решаю, соглашаться на нее или нет. А служба — другое. Тебе сказали — ты побежал. Хочешь, не хочешь, есть силы, нет — никого не интересует. Есть те, кого такая жизнь устраивает. Меня лично — нет. Ваше здоровье!

И я прильнул к краю чаши, заливая вином горчичный пожар, бушующий в желудке.

— Звучит красиво, — бархатно рассмеялась Хозяйка. — Вот только что дороже — твоя свобода или жизнь вон той девчонки? Будь ты злодеем заугольным, я бы не спрашивала, там все ясно. Но ты не таков. Есть в тебе и сочувствие, и сердечность есть. Пусть ты их прячешь за семь засовов, там они, я знаю.

Майя, внимательно ловящая каждое произнесенное слово, немедленно надавила на горло Белозеровой, та, только-только пришедшая в себя, снова захрипела и впилась пальцами в ногу моей бывшей.

— Жалко малую, — признался я. — Чего скрывать? Гнили и гнуси в ней еще нет, не успела