Закон охоты - Андрей Александрович Васильев

— Гуманист. — Судя по реакции, Метельской не очень по душе пришлось то, как я завершил поединок.

— Страстотерпец, — поддержала ее Марго. — Человек мира. Макс, а ты чего драться вообще затеял? Чего просто ее не пристрелил? Она — ладно, тупо не из чего. Но у тебя-то пистолет при себе!

— Вообще-то сказано было про то, что мы дело между собой должны решить словом или кулаком, — показал я на Хозяйку, — про пистолет не говорилось.

— Ты мной, воин, свои слабости не оправдывай, — попросила меня та. — И речи мои под них не подгоняй. Не надо. Мог убить? Мог. А не стал.

При этом, повинуясь ее жесту, крепкие ребята из ведомства Глузда подхватили Майю под локти, подняли с пола и поволокли к выходу, попутно погнав за ней и Ставра, который напоследок отвесил Хозяйке поклон. И делали они это, заметим, весьма поспешно, словно опасаясь, что я передумаю и решу свою бывшую добить.

— Хорошо, владычица, что ты его к себе на службу не взяла, — тут же влез в разговор Пров. — На что тебе эдакий слабосилок нужон? Он вон девку даже прижучить до конца не сумел. Тьфу!

— Слишком ты сегодня разговорчив, — поморщилась наша работодательница, а после очень и очень недобро глянула на неприятного старикашку. — Чересчур. Поучить тебя, что ли?

— Не надо! — перепугался тот, вскакивая из-за стола и валясь вслед за тем на колени. — Виноват. Лишнего себе позволил! И ты, воин, прости, коли сможешь!

Взгляд, который я мельком поймал, говорил, разумеется, об обратном, столько в нем имелось ненависти и злобы, но даже формальные извинения от этого типа дорогого стоили. Это как же она свою свиту учит? Что такое с ними делает?

Впрочем, сие исключительно риторические вопросы. Не желаю я на самом деле ничего знать, поскольку пользы никакой от данной информации мне точно не будет, а вред случится может. Не знаю какой, но чуйка прямо орет: «Не лезь ты в это дело!»

Да и вообще — я бы с этого пира уже свалил к себе в келью. Так на нем устал, словно смену у станка простоял, честное слово. У какого? Да хоть какого, хоть у балетного, хоть у фрезерного. И там и там жизнь не сахар, и там и там люди по-черному пашут.

Уж не знаю, то ли я эти мысли озвучил, сам того не заметив, то ли они у меня на лице отпечатались, то ли наша компания просто Хозяйке наскучила, но мечта уже через пять минут стала реальностью. В смысле — нас буквально выставили прочь из пиршественной залы, не особо заморачиваясь какими-то объяснениями. Сунули в руки круглый пирог, от которого пахло малиной и брусникой, развернули, толкнули в спину, придав нужное направление, да и все. Я даже поблагодарить владычицу гор за гостеприимство и вкусную еду не успел. И про третий урок спросить тоже, а это очень и очень важный момент. Время-то идет, урочный час все ближе.

Вот тоже, к слову, хороший способ мне нос на затылок за строптивость натянуть, причем совершенно не напрягаясь. Ей надо просто ничего не делать. Она же за наши труды что обещала? Дорогу на Илеять-гору показать. А когда именно, в какой день, в какой час — не проговаривалось, что однозначно мой косяк. Так что теперь Хозяйка может просто про нас на недельку забыть — и все. Третью службу я так и так ей сослужу, и дорогу в нужное место мне обязательно укажут, только вот току от того уже ни малейшего не будет.

Вся надежда лишь на то, что ей жрецам Куль-Отыра неприятности создать хочется больше, чем мне. Ну и еще на то, что третья служба напрямую связана с кровавой луной, которая уже на исходе. По моим прикидкам дня три осталось до часа икс, а то и меньше.

И с Мискувом не посоветуешься, вот какая заковыка. Как он тогда нашу келью покинул, так в нее и не вернулся. Может, своей волей, может, Хозяйка постаралась — не знаю.

Причем, что характерно, изводил себя только я один, все остальные были уверены в том, что все идет как надо. Ну, разве что только кроме Марины, которой, ради правды, вообще было не до наших проблем, ибо у бедолаги случился очередной нервный срыв. На этот раз, правда, дело обошлось без душераздирающих воплей и истерик, она сначала долго, почти сутки молчала, глядя в одну точку, после встала и деловито, без злобы и ярости, отхлестала по щекам порядком оторопевшего Аркашу, а после, когда все уснули, за каким-то лешим попыталась мне отдаться, судорожно шепча при этом: «Так правильно» и «Так всем будет лучше». Причем, сдается мне, эти слова были адресованы не мне, а ей самой.

А вот после того, как я дал ей понять, что она не сильно разумное дело затеяла, пришли слезы. Причем не те, что раньше, которые со слезинками размером с градину, да по щекам, да со всхлипами и подвываниями. Нет, ничего подобного, все было тихо, камерно. Похоже, здесь дала о себе знать невероятная эмоциональная усталость, которая накрыла Марину с головой. Ну и еще одно важное обстоятельство.

— Поздравляю тебя, — сказал я, когда Белозерова выплакалась и шмыгала покрасневшим носом.

— С чем? — спросила она, вытирая рукавом щеки. — С тем, что я даже на самую простейшую вещь неспособна? Даже мужика не смогла на себя затащить?

— Нет. С тем, что теперь ты точно повзрослела. Хотя, может, тут и не поздравлять надо, а, наоборот, выражать сожаление.

— Макс, а по какой границе ты проводишь этот водораздел? — поинтересовалась у меня Марго, которая, само собой, не спала. — Между детством и взрослой жизнью?

— Так смерть, — не задумываясь ответил я. — Что же еще? Но не всякая, разумеется. Детство кончается либо тогда, когда она за тобой приходит, либо, наоборот, когда ты ее к кому-то приводишь. Нет таких людей, которым такое событие душу бы не перелопатило. Разве что шизикам каким такое пофиг, но они, согласись, и с миром в особых отношениях состоят. Все остальные после подобного на свет в любом случае другими глазами смотрят.

— Это да, — подтвердила Марго. — Кого страхом прихватит, кто даже прелесть в случившемся найдет — все по-разному реагируют. И осознание случившегося по-разному приходит. Со