Играть... в тебя - Мария Зайцева

Мне хочется ему сказать спасибо тоже, но не могу.

Меня наконец-то вырубает.

И сны мне снятся сладкие, полные неги и светлого, прозрачного моря. Оно накатывает пенной волной, ласкает, гладит…

И я поддаюсь, поддерживаемая теплой водой, так чувственно любящей меня…

56. Сава. Семейный присмотр

Я несу своей девушке чебуреки.

Еще месяц назад в этой фразе было бы странным все.

Все слова, которые в ней использованы. И все их сочетания.

Я несу еду… Сам? Реально?

Своей девушке… Это вообще невозможно.

Чебуреки… Это, блядь, что такое, вообще?

Удивительно, как жизнь может поменяться за один месяц! Даже больше того: за один день она может поменяться.

За один час!

Моя девушка ждет меня за столиком в придорожной шашлычной.

А я несу ей чебуреки. И зеленый салат. А потом еще сгоняю за вкусным чаем.

Увидел бы меня кто-то из моей прежней тусни! Не поняли бы вообще нихрена.

А я не могу понять теперь, как я жил месяц назад. О чем думал? Чем думал?

События до появления в моей жизни Птички воспринимаются туманно и странно теперь.

Наверно, так себя чувствуют люди, проснувшиеся от долгого муторного сна, так похожего на гребаную реальность.

Проснувшиеся и выдохнувшие с радостью осознание: это сон. Всего лишь сон.

Я вот уже два дня живу в этом ощущении.

Минутой каждой живу.

Смотрю на мою девочку, такую нежную, такую правильную и чистую, в чем-то очень опытную, а в чем-то наивную до предела. И кайфую от того, какая она.

И какой я с ней.

Совсем другой. Совсем.

И смотрит она на меня совершенно не так, как кто-либо раньше.

Родные, отец и Сандр… Они всегда изучали меня с легким снисхождением.

Младший.

Глупый еще щенок. Нагуляется, вырастет, придет в себя. Станет одним из нас. Зверей Симоновых. Задатки есть, вон, какие лапы толстые и морда хищная.

Настя смотрела с теплом и материнской нежностью, заранее прощая мне все выбрыки, готовая защищать меня от брата, отца и всего мира. Но тоже, как на младшего. Несмышленыша.

Приятели и девки смотрели, как на богатого бессмысленного придурка, с которого можно всегда чего-то поиметь: бабла, секса, проблем, в морду… Тут уж как у придурка будет настрой. И мне было понятно, что этим зубастым тварям ни в коем случае нельзя показывать себя настоящего. Не поймут. Сожрут.

С ними я никогда не чувствовал себя в безопасности, всегда, словно зверь, настороже.

И только Оля, моя Птичка маленькая, смотрела на меня и видела того, кто я есть на самом деле.

А я в ее глазах свое отражение ловил.

И верил.

За эти два дня, что мы едем по русскому югу, у меня только одна проблема, которая щемит: Ольгин дед.

Он же где-то есть.

И он наверняка поднял уже всех своих людей, отцу сто процентов настучал на меня. И теперь нас ищут.

И, очень вероятно, скоро найдут.

Я не настолько наивен, чтоб верить, что мы сможем скрываться вечно, хотя хотелось бы, да…

Представить, что мы с Птичкой вернулись обратно в нашу квартирку, живем там вдвоем, кайфуем. Планируем будущее, учимся, гуляем, готовимся к занятиям, я подрабатываю, чтоб нам всего хватало, пусть даже барменом! Они нехило зарабатывают, я выяснял, когда легенду вынужден был детализировать.

И никого у нас, кроме нас, и нет.

Никого…

Это так сладко.

Об этом все мои мечты были!

Но я понимал, что реальность за спиной. Дышит жадно и вот-вот сожрет.

Конечно, я Ольку не отпущу к деду, буду сопротивляться изо всех сил. Но от одной мысли, что мне предстоит, зубы ломит!

И Ольку хочется от всего этого защитить, потому что моя семья же… Это же, блядь, отдельный вид трешняка! И дед ее тоже не отступит.

Особенно, после того, как я его внучку украл.

А, значит, буду ходить и оглядываться…

Сколько?

Короче, моя чуйка на полную работает все это время, что, впрочем, не мешает получать небывалый кайф от нашего с Птичкой медового путешествия.

В котором она раскрывается вообще с разных сторон!

Утреннее сегодняшнее пробуждение взять, например… До сих пор вспоминаю, и все внутри сводит от кайфа.

Раньше Олька инициативу в минете не проявляла, хотя я учил ее, конечно, ловя свое нереальное удовольствие от того, что и тут у нее первый. Везде первый. И сколько нам еще предстоит всего интересного!

А вот сегодня утром… М-р-р-р…

Выхожу из помещения шашлычки к столикам на улице, где ждет меня Олька… А через мгновение чебуреки летят на землю, а я — в направлении тварей, окруживших мою девочку!

Нет, ну на секунду нельзя одну оставить!

Пиздец просто!

Двое парней склонились над Олькой, что-то говорят, смеются.

А она ежится, отрицательно машет головой…

Последнее, что я вижу осмысленно: как один из чертей кладет руку ей на плечо.

После этого сознание у меня вырубается полностью. Даже в разговоры не вступаю, просто размолачиваю уродов в пыль прямо между пластиковыми столиками шашлычки.

Шум при этом стоит дикий: орут хозяева шашлычки, гремит посуда, кто-то с улицы тоже кричит, ругаются и стонут валяющиеся по асфальту черти.

А я прихожу в себя, когда моя девочка виснет на моей шее, прижимается и шепчет жалобно:

— Сава, Сава, пошли отсюда, поехали! Поехали!

Я оглядываю поле боя, констатирую, что все живы, хоть и не целы, презрительно сплевываю на понтовые кроссовки одного из чертей и, подхватив Олю за руку, иду к нашей машине.

По пути Птичка пытается сбивчиво объяснить мне, что произошло, но мне глубоко пофиг.

Во мне еще не утихла до конца боевая ярость, фирменная, Симоновская, и все клокочет. И очень хочется вернуться и добить тварей, решивших дотронуться до моей женщины.

Потому что нельзя этого делать!

Нельзя!

Симоновы не позволяют трогать свое!

Но Оля тащит меня к машине, уговаривает успокоиться, и я успокаиваюсь. Хотя все равно надо было добить.

Просто, чтоб не оставлять за спиной.

Именно эта мысль приходит мне в голову через полчаса, когда нас на пустой дороге подрезают сразу три глухо тонированные приоры.

Я смотрю, как из машин выпрыгивают горячие южные парни, и страшно жалею, что послушал Ольку и не вернулся, не добил.

— Сава… Сава… Не ходи никуда, слышишь? — Оля испуганно таращит глаза на подходящих парней, — сдавай назад и все. Мы уедем. Сава!

— Сиди спокойно, Птичка, — говорю я, — и не выходи ни в коем случае.

Оцениваю количество народу, как критическое.

Могут и положить,